-- Надо арестовать Веремиенко, -- заявил он.
-- Успеем, не уйдет, -- ответил Михаил Михайлович.
-- Нас побьют, народ лют.
Глаза его блестели.
-- Ты чего торжествуешь? -- с досадой спросил Крейслер.
-- Я никогда не видел такого возбуждения, такой активности. Нас побьют, а активность останется. А, гады, до чего дошли. Догнать -- догоним. У нас машина.
Утро блистало над степью такое, словно ее вплавили в голубой бриллиант и бриллиант этот непрестанно поворачивали перед рассиявшимся солнцем. Почти весело суетились у автомобиля, собирая винтовки, проверяя револьверы. И только Веремиенко горбился серый, с дрожащими руками, бесформенный в этом четком мире. Едкая струйка пота скатилась с переносицы к губе, он не удосуживался ее вытереть и все слизывал.
-- Тебе придется остаться здесь, -- сказал Эффендиев.
Веремиенко с жалкой ненавистью поглядел на сидевших в машине.
-- Я не выдам. Я злее всех.