-- Да от кого же?.. С тем, который в тюрьме, вы же не жили... Как же это может быть?
-- Какие вы глупые вопросы задаете, Симочка! -- и Таня защищалась слабой улыбкой от деятельного соболезнования, отстраняла стакан. -- Ведь я все же замужем. -- Она помолчала. -- Но это никак не меняет дела. Я ушла от мужа... навсегда... и должна одна справляться с ребенком... или его не должно быть...
Она несколько раз повторила это "не должно быть", точно от слова вырастет решимость. Симочка назвала ее про себя бездушной: безжалостный огонь пробивался сквозь полусомкнутые ресницы.
-- Ах, если бы мне его... этого ребенка...
Симочка промолвила это тихо, мечтательно, ревность кольнула Таню.
-- Ребенка? Вам? Да разве вы... близки... со Славкой?
Симочка кивала головой, спокойно приговаривая что-то про себя. Перед Таней сидела не девочка, которой по телосложению и умственному развитию нельзя было дать больше шестнадцати лет, а взрослая, страдающая женщина с помыслами о материнстве.
-- Да. И я ходила к врачу. Какая-то там инфантильность матки... и на весь век... и никогда не будет.
Таня уже жалела ее, как равную, отстранив собственные тревоги, в тени этого безысходного несчастья до могилы их можно было считать мелкими и временными. Но Симочка, не останавливаясь, говорила, что у матери кое-что припасено ей в приданое, но сломить старуху, принудить дать разрешение на брак со Славкой могла бы только беременность. Эти стенанья о "приданом" в другое время рассмешили бы, но Тане было не до смеха, по собственному опыту видела, какие мелочи могут менять судьбу, искажать намерения.
-- Жизнь стала жесткая, все стрижет под гребенку, окорачивает и любовь, и страсть, не дает исполнить то, что считаешь необходимым для своего спокойствия. Мало у меня горя, -- теперь новое осложнение.