-- Заботится, жалеет. И ради чего? Ради чужой любви!
-- Замолчите, вы ничего не понимаете, девочка...
Но, должно быть, досада и намеренная сухость этих слои звучали ложно, Симочка не унялась.
-- Вы же только что рассказали мне свою историю. Если вы считали меня девочкой... -- она замялась, Таня не перебила. -- Ну да, если считали... Но ведь не считали. Да мне и Славка, когда вас устраивал на квартиру, рассказал, я и тогда поняла много... Вы сами насилуете себя.
-- Уйдите, -- сказала Таня, -- уйдите, уйдите, -- глуше повторила она, вскочила, сама подошла к двери. И, вскинув руки к притолоке, как будто обнимая тень того, кто только что скрылся за этими створками, заплакала.
Симочке пришлось повозиться с ней почти до рассвета.
IV
Дня через два Таня встретилась с мужем. Она только что вышла из полутемного и прохладного вестибюля суда, солнце бросилось на нее, со всей нещадной ласковостью вцепилось в лицо, -- даже голова закружилась. Прислонилась к стене, закрыла глаза, два багровых горячих круга затрепетали под веками, большой палящий диск прикрыл лоб. Обвинительное заключение, как она узнала, не сегодня-завтра будет вручено обвиняемым, дело назначалось к слушанию через неделю-полторы. Смутное желание потерять сознание, полное боли, тревог, опасений, упасть на землю -- и пусть пепелит солнца -- сгореть, не видеть ничего, не слышать, накатило на нее. И она в самом деле едва не грохнулась, припала к шершавой штукатурке, услыхав (голос как трубный грохот):
-- Таня, ты?
Открыла глаза, кровавая муть застилала их, тот же голос оглашал весь мир: