Опять с эстрады раздался крик:
-- Суд идет!
Все встали. Таня очутилась в окружении высоких и широких спин и, напрягшись, едва улавливала пробивавшийся сквозь шелест людского множества, сквозь все эти дыхания, шевеления, вздрагивания, старчески слабый голос читавшего приговор председателя.
-- Господи, ничего не слышу, -- ворчала рядом старуха. -- Чего это он читает?
Бородатый рабочий, массивными плечами загородивший от Тани весь зал, повернулся и сверкнул на старушонку маленькими гневными глазками. Председатель заканчивал чтение мотивировки. Голос его меркнул, прерывался. "Крейслера, -- услыхала Таня, перестав дышать, -- считать оправданным..." И снова ли голос старика окреп, -- зал ли слушал, не дыша, -- но стало слышнее.
Был оправдан капитан. Вильского осудили условно на год. Муханову -- тоже (за попытку бежать за границу). Величко дали два года, с запрещением по отбытии наказания занимать ответственные должности три года. Петрякову -- пять лет со строгой изоляцией. Гуриевский и Бухбиндер получили по десяти лет.
Читавший назвал Муханова, Анатолия Борисовича. Последовал длинный перечень статей. Высокий женский вопль огласил зал. В мертвенной тишине прозвучали имена Веремиенко и Тер-Погосова. Через миг, в странной поспешности, в испуге, публика ринулась к проходу, к дверям. Старуха теребила Таню за рукав, как будто только что проснулась, сердито спрашивала:
-- Куда это бегут, как оглашенные? Еще кого судить будут?
-- Уйдите! -- и Таня зашлась воплем, рухнула на стул. Бородач-рабочий протянул через стулья руку, взял старуху за плечо, проворчал:
-- Катись, бабка. Троих съела, -- все мало.