-- Как, однако, расхлябала нас война... Забыли, что есть прямые специалисты, то, чему мы учились. Странно сказать, а мне еще не пришло в голову зайти в местное энтомологическое учреждение какое-нибудь. Есть же такие... Сеют хлеб, возятся с виноградниками, борются с вредителями. Ходил же я за капустной мухой, ездил на борьбу с мароккской кобылкой и не забыл все это, надеюсь, за пять лет. Если и забыл, то не больше, чем другие. Коли надо, можно и опять взяться за книги.
Повеселел и быстро убрался.
Вечером влетел красный, в поту, оживленный.
-- Не было ни гроша да вдруг алтын! -- Он по дороге придумал начало радостного сообщения. -- Сразу два назначения: заведующим хлопкоочистительным заводом и уполномоченным по борьбе с саранчой. Людей нет, за меня прямо схватились. Жалованье по обеим должностям, как здесь принято, тумана четыре в месяц, но пайки, отопление, освещение.
-- Четыре тумана -- это семь рублей. Как же мы будем существовать, одеваться? Да и куда ехать?
От последнего вопроса он померк, стал долго объяснять, что здесь больше не платят, выдают все натурой, она прервала его:
-- Опять в захолустье?
-- На границу с Персией, в Степь...
-- Нет, я не поеду. Откажись. Поищем еще что-нибудь. Я ведь сестра милосердия, пойду хоть в сыпнотифозные бараки...
-- Сыпнотифозные бараки с твоим сердцем и малярией -- самоубийство. У нас осталось всего двенадцать туманов неразмененными. Выбирать нечего. Нам блажить нельзя, у нас Маринка.