Павел Алексеевич не узнавал в нем, в этом сухом и много испытавшем человеке, рубаху-парня, недавнего николаевского юнкера, -- оса вылупилась из личинки.
На звон его шпор, с криком: "Кузен Боря!" выбежала Нина, чмокнула его в усы и убежала прихорашиваться.
-- Есть сведения от тети Поли?
-- Никаких. Это ужасно.
-- Да, неприятно. В Москве вооруженное восстание. Восстала самая чернь. Положение серьезное. Боюсь, твоя матушка...
Не докончил, как бы не желая осуждать ее при сыне.
-- Да, это так, ты прав... -- Павел Алексеевич запнулся. -- Она уехала в неистовстве. Она кипела. И подумай, в каком положении она нас оставила.
Метнулся по комнате. Офицер провожал его движения взглядом скучающей жалости, слегка морщился, следя каждый ковыляющий шаг.
-- Она -- мать -- сочла возможным забыть, что меня послали на юг доктора, что мне нужен покой. Я боготворил ее.
-- И очень хорошо, что перестал, -- вмешалась, войдя, Нина.