-- Я бросилась бежать! Меня ударил бандит в полумаске ладонью по шее, это дало мне силу. Я бежала, боялась дышать, не то что крикнуть. Выбежала к стене Страстного, с Малой Дмитровки повернул извозчик с каким-то толстяком. Я бросилась к ним и закричала: "Обратно, обратно! Поверните лошадь обратно!" Толстяк страшно растерялся, -- полуголая, растерзанная женщина, в мороз, -- мы повернули, проехали по больничному проезду, и я видела, как грабители совершенно спокойно разошлись. Я испугалась, как бы они не увидали меня, -- мне казалось, что теперь, увидав во второй раз, они наверное не пощадят. Толстяк все спрашивал: "Неужели мы поскачем по Трубной? Зачем нам к Трубной, -- ведь это же дно!" Извозчик объехал бульвар и, нахлестывая лошадь, понесся обратно к Страстному. На Страстной сразу толпа, милиция. Милиционер направляет меня в отделение, я боюсь одна, тут вызывается провожатый -- какой-то рыжий усач в бекеше. Мы берем нового извозчика в Дегтярный переулок, где отделение милиции. Провожатый прижимает изо всей силы за талию и все время, как попугай, повторяет: "Барышня, со мной вы не бойтесь!" Я отодвигаюсь и твержу свое. В аптеке переполох. Дежурный, вместо того чтобы сделать перевязку, кричит: "Ой, я боюсь крови, уберите ее!"
Кэт уронила голову на подушку и захохотала. Смех смешался со слезами. Пострадавшая вероятно впервые поняла всю жалкую беспомощность своего положения, всхлипывала, сморкалась в грязный чужой платок.
-- Ах, что же это за безобразие, беспорядок!.. И без помощи, совершенно без помощи! Я сама кое-как замотала голову, мне помогал только пьяный усач, да и то в своих целях. Только в милиции он понял, что я не побитая проститутка, а приличная дама, которую ограбили. Когда приехал Рувим, он смылся, даже не простившись. В эту ночь было несколько налетов и какие-то калеки, избитые, испуганные люди сидели на скамейках. Старый еврей стонал и скулил об отрубленных пальцах, укачивал руку в тряпке как ребенка, -- ему отрубили пальцы налетчики, когда он открывал дверь и пытался задержать ее на цепочке. Он корчился от боли, но сидел как все, в очереди, -- я за ним, -- мы ждали очереди, допроса и протокола. Меня тошнило от всего пережитого, от страха -- как от голода. Вдруг вводят какого-то матроса. Он, видимо, занюхан, челюсти так и ходят. Соседи меня спрашивают: "Это ваш матрос?" Меня позвали к начальнику, там я рассмотрела арестованного. Он был широкоплечий, крепкий, бледный, встал передо мною в позу, два милиционера с револьверами рядом, какие-то люди кругом, а он начал декламировать, завывать как в Камерном театре: "Женщина, я никогда не видал тебя. Неужели ты можешь предать невинного?" Он завывал и извивался. Мне стало совсем противно, совсем до рвоты, никогда еще не испытывала я такую злобу на человека. Я сказала: "Да, похож!" Впрочем, он оказался вовсе не матрос.
Суходольский -- это все заметили в комнате -- хрипло кашлянул, сделал два шага к столу, сказал:
-- Да, конечно, не матрос. Простите... Марина Владимировна, можно мне вина?
Он наливал дрожащими руками, расплескивая вино на скатерть.
-- Да, да, это был не тот, не мой матрос, совершенно другой. Я помню своего грабителя, раза два на него упал свет из-за деревьев. Других не помню, так в памяти туман, а этого из всех и на всю жизнь... Но и тот матрос, которого привели, был захвачен милицейским обходом около театра, он рылся в дамской сумочке, считал выручку. Про сумочку я сказала, что она похожа на мою, хотя у меня никогда не было такой сумочки, это была вещь какой-то дешевой проститутки. "Меня расстреляют за твои слова!" -- провыл грабитель, я ясно поняла, что это бандит, его увели куда-то... Я не раскаиваюсь, надо мстить, как можно, я имею право за то, что вытерпела, за ужас, за полную нищету... Ведь я прямо из лап смерти. Меня били. Я -- нищая. И Марина пострадала, ее браслет, палантин мы носили пополам...
Она сжимала кулаки и грозила окнам, и Марина Владимировна сжимала кулаки. Мулевич заметил и сказал об этом. Александр Валентинович поглядел на всех ("так, как будто он нас впервые увидал", -- как впоследствии определила допрошенная мной Марина Владимировна), произнес раздраженно, даже со злобой странную фразу:
-- Не огорчайтесь, господа. Я уверен, я обещаю, что вы получите свои вещи.
-- Откуда вы так уверены? -- спросил Мулевич.