В самом деле, что заставляло Григория Нилыча, наперекор обычаям захолустного, щедрого на время существования, коротать прелестные, нежные утренние часы за скучной возней со старыми книгами? Любовь к стихам? Но читать размеренные строки приятнее в оригинале. Желание выдвинуться? Но он понимает: его работа не обещает ему никаких благ. Даже суетное удовольствие поразить ученостью и то выпадало так редко, что ради него он не снял бы с полки ни одной книги. И все же каждый день вставало с постели вместе с самим Григорием Нилычем навязчивое, повелительное чувство, заставляло торопиться, гнало от умывальника к пыльным волюмам. У него иногда бывали приступы злого похмелья, разочарованье в работе. Он понимал тогда всю ее мелкость, незначительность, бесплодность, стыдился, даже называл "научной торговлей воздухом". Он готов был считать часы, проведенные в кабинетном напыщенном уединении, погибшими для жизни и -- плакать... Но после таких черных дней он еще ожесточеннее рвался к бесконечному перелистыванию слипшихся страниц. И это же чувство обязанности создавало призрачный мир со своим запасом огорчений и наград. Что за наслаждение найти на желтой странице увядшего еженедельника стишок из Ленау, Ламартина, Лонгфелло, нарубленный скверными ямбами, и эту находку занести на карточку! О белые аудитории Московского университета! Покойный профессор де-ла-Барт внушил белокурому, румяному юноше, в тесно застегнутой зеленой куртке, эту странную любовь к улавливанию и учету неестественной поэзии бесчисленных стихотворцев-переводчиков, жадно клюющих великих чужестранцев.
В описываемое утро занимался он тем, что приводил в порядок накопленные записи, -- работа, не требующая внимания. Злые наплывы тревог изредка пробивались сквозь ограждения стихов и карточек, и тогда он бормотал какие-то строчки, словно заклинания.
Вышел к чаю, жена спросила:
-- Что ты такой зеленый? Плохо спал?
Он огляделся. Засиженные стулья с продавленными плетеными сиденьями облезлая клеенка, сухарница, чем-то похожая на труп черепахи, -- куски булки в ней разложены так, словно нарезаны две булки, а не одна, -- он сглотнул слюну, как будто в рот ввели ком гигроскопической ваты.
-- Я плохо спал и плохо работал сейчас, все думал о Басове. Он приготовился подложить мне свинью. Но мы будем бороться. Я не позволю ему разорить библиотеку.
Бесконечный тягучий испуг проступил на ее лице.
-- Ты прости, Гриша, что я вмешиваюсь не в свои дела! -- Алевтина Семеновна не сомневалась, что ее вмешательство необходимо. -- Может, лучше не ссориться с ним? Нельзя тебе уходить со службы, у нас не такое положение.
Она произнесла слова чуть слышным, сдавленным голосом, -- верный признак упорства, -- как бы из-под гнета почтения, кротости и страха пробился этот непререкаемый писк житейской правоты и самосохранения.
Он высокомерно подумал: