Он пролепетал -- это так тихо и беспомощно, что сам удивился. Как из целого арсенала аргументов, которые он заготовил, ночей не спал, -- подвернулось только это слабое лепетание? А через его бедную голову катился грохот слов:
-- Вижу, мало можете вы возразить против моего предложения. И я считаю все эти возражения, -- торжественно закончил Басов, -- не-су-щес-твен-ными.
Григорий Нилыч вышел. Мир показался ему померкшим. Как будто навсегда въелись в глаза мгла и сумрак комнат подотдела. Красные липы на бульваре горели холодным пламенем смерти. Самое ужасное во всем этом было то, что он ничего не понимал в намерениях начальства, не видел в них здравого смысла. Эта темнота была удручающая, она как бы знаменовала бескрылость разума. Почему не больной рассудком мужчина, -- будь он тысячу раз чиновником, -- ринулся совершать бессмысленные поступки? К чиновникам Григорий Нилыч относился с брезгливым опасением ученого.
-- А что, если это просто так? Без всякой цели, беспредметно? -- прошептал он, и знакомый темный вестибюль принял его со всеми страхами в гулкую полутьму.
В этом старинном здании с чугунными, скользкими, холодными и звонкими лестницами он всегда чувствовал себя как бы под чьей-то защитой и покровительством. Стены, от древности крепкие, словно литые, ампирные колонны, тишина, трудовой покой. И вот разрушается твердыня непостижимо, как библейский Иерихон, от одного звука.
Он прошел в комнату, населенную его библиографией. Здесь было мило все. И красные шкафы вдоль стен, тесно забитые книгами, и длиннейшие полки поперек комнаты, и белые, восхитительные необъятностью, словно заряженные самостоятельным светом, окна со старомодным переплетом рам. Небо близко подступает к стеклам, успокоительное, бесстрастное.
Комсомолец Макушин, помощник, засверкав белозубой улыбкой, сказал выдавальщице Нине Ивановне:
-- Нилыч не в себе. Пойду посмотрю. Выскажется, -- только бы заметил! А то в последнее время стоит у полки, перебирает книги, -- стреляй около, не услышит.
Задумчивость Григория Нилыча оказалась хрупкой.
-- А, Макуша! -- Он, видимо, обрадовался. -- Как уразуметь? Категорически решено передать все, -- он показал кругом, -- в институт... Театральные еженедельники, французские символисты... В восемнадцатом году все это собиралось по усадьбам, спасалось. Здесь есть доля и моего участия.