Совсем недавно, накануне нового тридцать седьмого года, один из моих молодых друзей, ссыльный поляк, принес мне книгу.
-- Здесь напечатано нечто, что должно вас касаться, судя по вашим рассказам, -- сказал он. -- Это новый журнал, он называется "Современник", а вот это сочинение (он развернул волюм), оно называется "Капитанская дочка".
С неизъяснимым волнением прочитал я то, что мне указали.
Александр Пушкин! Я вспомнил его посещение в тридцать третьем году.
Произведение его оживило во мне эпоху шестидесятилетней давности, но пробудило обилие горьких чувств.
Я вновь увидел Емельяна Пугачева таким, каким он представлялся мне, напуганному мальчику, -- жестоким и великодушным; таким его исподтишка изображали мне наши дворовые люди. Я узнал людей, которых явственно помнил, всех этих Зуриных, Мироновых, Гриневых; узнал и свой родной край. Старый придира, я мог бы указать сочинителю несколько прямых, хотя и мелочных ошибок, и, конечно, я сказал бы, что Екатерина была не такова, вовсе не такова, какой она представлена читателю, -- но это меня не задело, а только еще ярче показало прочие высокие достоинства сочинения.
Но я ждал суда истории, я хотел получить возмездие за своего брата.
Через несколько дней я послал автору с вернейшей оказией откровенное письмо, в котором, между прочим, писал:
"Я -- брат Алексея Швабрина, несчастного, ранней смертью запечатлевшего свой подвиг, да, подвиг! Что таков поступок моего брата, гвардейца, человека образованного, умного, не столь уже боявшегося смерти, а главное благородного, вы и сами это показываете, когда он на суде на очной ставке с Гриневым умалчивает о Маше Мироновой? Неужто из-за того, что ему нравилась эта девушка, а она предпочла ему Гринева, стал он бунтовщиком, преступником, пособником черни? Нет, не так это было. И брат мой и ему подобные пошли на помощь возмущенному народу, потрясавшему ветхий трон, воздвигнутый на цареубийстве. Они пошли, видя глубину горя, возмущения дотоле молчавшего народа, видя бесчинства, видя, как утесняют высшие классы и правительство всю страну нашу, видя неспособность клевретов Екатерины управлять обширным государством. Брат мой был сослан в крепость за дуэль. Но эта дуэль была связана с оскорблением величества. "Не приведи бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный", -- пишете вы. -- Да где же вы такие бунты видели, которые противникам кажутся разумными и исполненными человеколюбия?"
Я не получил ответа на мое длинное письмо.