Панкратов замолчал снова, как бы задумавшись или прислушиваясь к неведомому голосу.
-- Однако, -- наконец, продолжал он, -- в прошлом году она не приехала, и я целый месяц прослонялся в проклятом городишке один-одинешенек, в смертельной тоске. Конечно, с первых же дней я не выдержал и, решившись изменить данному слову, я отправился в ту гостиницу, где она останавливалась обыкновенно. Я намеревался узнать о ее имени. Но, увы! Никаких сведений я там не достал, так как та гостиница сгорела до основания, как только умеют гореть в провинции, а содержавшая ее вдова часовых дел мастера выехала неизвестно куда. В новой же гостинице, возникшей на месте сгоревшей, ответить на мои вопросы не могли. В этом году я снова ездил туда, и снова ее там не было!
Панкратов замолчал. Зимницкая соболезнующе глядела на его сутулившуюся фигуру. В саду стояла та же тишина. Порою из раскрытых окон дома внезапно вырывались полосы света, очевидно, ранее загораживаемого чьими-то фигурами, мгновенье -- они мерцали у ног собеседников сверкающим клубком и снова затем гасли, как лопнувшая ракета. И тогда в саду по-прежнему оставалась лишь серебристая пыль лунного света. Черные надписи на зеленом песке аллей вырисовывались выпуклее.
Панкратов молчал.
-- И у вас ничего не сохранилось на память об этой женщине? -- внезапно спросила его Зимницкая.
Вместо ответа Панкратов вынул из кармана жилета часы. На их короткой цепочке покачивался крупный эмалевый брелок, изображавший астру,
-- Маленькая карточка в этом медальоне, -- устало проговорил он, -- и только!
Зимницкая приняла из его рук медальон. Она раскрыла его и долго со вниманием разглядывала замкнутое в нем изображение. И вдруг она вскрикнула и с жестом, полным брезгливости, кинула медальон в колени художника. Затем она быстро приподнялась со скамьи и пошла от него, как от прокаженного. Панкратов, бледный и ошеломленный, спрятав часы, направился вслед за ее быстро мелькавшей фигурой, от которой все еще веяло выражением брезгливости. Безмолвно он как будто просил ее остановиться, но она уходила, мелькая в свете месяца.
Ступени балкона заскрипели под ее поспешными шагами. И вдруг она остановилась и повернула к художнику свое искаженное брезгливой гримасой лицо, все залитое той прозрачной зеленовато-серебряной жидкостью, которую проливал месяц. Панкратов глядел на нее, затаив дыхание.
-- Знаете ли вы кто ваше божество, ваш непорочный ангел святой скорби? -- заговорила она злобным и вульгарным голосом, вся перегнувшись к художнику в гневной и презрительной позе.