-- Ну, идемте обедать, -- проговорила Зоя Ипатьевна строго и холодно.
И глаза ее стали строгими и холодными.
"А он, должно быть, совсем пьян! Назюзюкался- таки! -- думал Володя о Протурьеве. -- Ишь!"
III.
Обед был неряшливый и невкусный; толстыми, несуразными кусками нарезанный черный хлеб валялся ворохом прямо на неопрятной скатерти в желтых, бурых и зеленых пятнах. Протурьев брал из этого вороха кусок за куском и неряшливо, торопясь и давясь, ел, плохо прожевывая, брызжа и капая зелеными щами из щавеля. Дети его от первой жены -- тринадцатилетняя Мара или Манефа, и десятилетний Авва, или Аввакум, -- сидели рядом с отцом и подражали ему в торопливости и неряшливости. Отец то и дело окликал их, упрекая в обжорливости и того, и другого.
-- Авва! Марра! -- то и дело повторял он, -- а после обеда вам чего прикажете давать: касторового масла или каломеля? Наш весь род, -- пояснил он для Володи, -- отличался обжорливостью. Так, например, мой дед умер, объевшись на первый день Пасхи.
Верите ли, он съел пол окорока ветчины и двенадцать крутых яиц. А мой отец однажды на пари съел сорок два блина! Ого, что это были за титаны! Моя первая жена, впрочем, была очень болезненна, питалась почти одними просфорами и все время разъезжала по монастырям. У нее не хватало немножко тут, -- постучал себя Протурьев по лбу, -- и она любила давать имена своим детям или в честь архиереев, или в честь игумений. У нас еще умерли: Иов, Келестин, Дорофей и девочка, которую звали в роде, как балюстрада, -- так мудрено, что я вот даже совсем забыл! Марочка! Авва! А после обеда по ложечке касторового масла? Да?
Длинноногая Марочка скосила левый глаз и обидчиво ответила:
-- Неправда! Я всего только третий блинчик... Хочешь -- побожусь?
-- Не тринадцатый? -- расхохотался Авва, надувая малиновые щеки. -- Ты начинаешь считать прямо после десятка?