Марочка, которая тут же прыгала через веревочку, неловко огибая голенастые прямые ноги, закричала:
-- И я в лес, и я в лес!
И я! И я! заорал и Авва, покойно полулежавший под липой и с сонными глазами переваривавший пищу.
Ну, конечно, и вы, -- согласилась с ними Зоя Ипатьевна и мягко заглянула в глаза Володи.
-- В лес! -- опять заорал Авва.
-- В лес! -- запищала Марочка, жеманно кося глазом.
Единственный рабочий Протурьевых Григорий, однако, не скоро заложил лошадь, разбитого на ноги пегого мерина. То не находилось вожжей, то узды, то колесной мази, то седелки. И он уныло расхаживал по двору, переругиваясь сам с собою и разыскивая то одно, то другое, то третье. Но все-таки, в конце-концов, пегий мерин все же был запряжен в облупленную тележку, с рассохшимися колесами и извернутыми крыльями. С хохотом все стали размещаться. Авва сел на козлах, рядом с Григорием, Зоя Ипатьевна и Марочка в сиденье, а Володя убрякался со смехом со стороны Зои Ипатьевны в кузов тележки, перевесив ноги к подножке и ощущая у своего плеча приветливые колени Зои Ипатьевны. Пока ехали две версты до лесу, Зоя Ипатьевна говорила:
-- Я вот смеюсь, а все-таки у меня на сердце скребут самые черные кошки! Ох, до чего плохи наши денежные дела, Володечка, ах, до чего плохи! Быть может, мы доживаем здесь свой последний год! А там, я и сама не знаю, что нас там ожидает! Вероятно, нищета и почти голод! Разве я не понимаю, что мой муж неспособен ни для какой службы! Ах, Володечка! Ох, Володечка! Или лучше ни о чем не думать? Завить горе веревочкой? -- болтала Зоя Ипатьевна, мягко толкая коленами в плечо Володи.
А Марочка и Авва спорили, можно ли съесть фунт ярмарочных рожков и два фунта черносливу.
Марочка кричала: