Дорогой жаловалась Ориша Картавому.
Если бы она умела грамоте, послала бы она письмецо Ивану-Царевичу и не бросил бы он ее. Картавый слушал ее внимательно, упираясь на ее лице пронырливыми и тяжелыми глазами. Но ничего не мог он сказать ей в ответ. Опять, чтобы утешить ее, хотел он передразнить губами, как скрипит в поле телега, шелестит невыколосившаяся рожь и звенит жаворонок в небе. Но ничего не вышло у него. Поджав губы, безмолвно заплакала Ориша, роняя слезы.
-- Убегу я от тетки, -- выговорила она протяжно, -- и пойду по свету искать свою долю, а бородатый взял свое и будет!
Но и сама не верила она своим словам. Будет все то же, что и было.
Перевалило уже за полночь, когда подъехал Глебушка к хате Никодима. Ветер гудел в поймах, будто гонял кого по их безлюдному простору, и, шевелясь, вздыхал кругом сумрак. Тучи неслись по небу.
Никодим встретил Глебушку у калитки с фонарем в руке и сумрачно глядел себе под ноги.
-- Вот не жулик я, -- сказал Глебушка, слезая с иноходца.
Никодим безмолвно провел лошадь в калитку и привязал ее у амбарчика. Глебушка сел на приклети, вытянув ноги. Никодим опустился возле, поставив рядом фонарь. И оба молчали. Глебушка не знал, что ему надо говорить, а Никодиму говорить не хотелось. Желтым пятном лежал на земле свет от фонаря. За амбаром без перерыва шелестели деревья черемух.
-- Привез деньги? -- спросил, наконец, Никодим.
Глебушка достал пачку и, подавая ее Никодиму, сказал: