Встряхиваясь от воспоминаний, Глебушка зашевелился в фаэтоне, поправил на голове белую шапочку. Дорога уже давно шла ржаными полями. Ласкаясь к приветливому ветерку, выгибали зеленую спину поля и смыкались с малиновыми облаками на горизонте. Показались дубки, шесть одиноких дубков в поле, приткнувшихся на самом пути, как калики. Парфен сказал:
-- Сколько лет я знаю эти дубки. Совсем не растут они.
-- Отчего? -- спросил Глебушка, широко раскрывая темные, отуманенные глаза.
Любил он дорожные разговоры с Парфеном.
-- Должно быть, несладко дереву без лесного духа расти, и человек в одиночестве хилеет ведь, -- сказал Парфен и осадил вороных на мелкую трусцу, давая им роздых.
"Бедные", -- подумал о дубках Глебушка и с теплым участием внимательно оглядел их.
Какая-то птица неразборчиво крикнула из-под дубков, точно бросила приветствие.
-- От одного пчелинца я слышал, -- заговорил опять Парфен, -- от старого пчелинца, который всю свою жизнь в лесу прожил. Встречается в лесу ранней весной, перед травяным ростом, птица такая; и говорит эта птица, почитай, человеческою речью, но только все одно и то же: "Бросай сани, чини воз". Беспременно эта птица человеком раньше была и извозом промышляла. Вы как думаете?
Где-то сбоку неожиданно обрушился ветер, словно бросился в открытую дверь, перевернул гривы у лошадей, и понес над дорогой мутно-рыжее облако пыли. Очнулось сразу все поле, широкое, живое, многоцветное и многоязычное, и наполнилось все сверху донизу протяжными шелестами, вздохами и причитаниями.
Глебушка вдруг густо покраснел. Было у него и еще одно воспоминание, связанное с бархатистой лощинкой и старыми ветлами, но от этого воспоминания холодели у него руки и тьмою обволакивалось сердце.