Ее проклятые юбки! Они прикрыли меня от всего мира, будто непроницаемым колпаком, из-под которого выкачали весь воздух. И я задыхался там в судорогах, как безмозглая мышь, не имея никаких средств вырваться оттуда.
А, чтобы побрал чёрт все эти глупейшие страсти! Никто, как я, не питает к ним такого глубокого презрения, и никто, как я, не подчиняется им так нелепо, до попрания всего существующего. Ха-ха! Клянусь сатаною!
Ты позволишь мне выпить стакан воды? Вот так. Благодарю.
Ты спросишь меня: знала ли она, эта женщина, о моих чувствах к ней?
Да, знала, хотя я не говорил ей о них ни полслова. Она знала. Каким мешком возможно прикрыть землетрясение на Мартинике? А наши страсти, разве же это не величественные катастрофы духа нашего, забрасывающие несовершенные тела наши выше облаков?
Ты спросишь: любила ли меня эта женщина? Не знаю. По всей справедливости, не знаю. Я знал тогда хорошо только вот что: я знал, что если нас постигнет нехороший случай, нам несдобровать. -- Ни за какие блага! Но, однако, она не желала этого случая; она боялась его вот совершенно также, как маленькая и невинная птичка боится зеленых глаз жадной змеи.
Между тем случай этот услужливо подошел к нам сам своей персоной.
Как-то вскоре мне привелось ехать по Волге вниз по течению. Я ехал не один: я провожал женщину, женщину, казавшуюся мне когда-то милой и славной, но которая, однако, уже давно выдохлась для меня, как флакон духов, исчерпанный до его последней капли. И она знала об этом, эта женщина. И она хорошо знала также, что я провожу ее только до Саратова с тем, чтобы не встречаться уже более никогда в жизни. Она ехала отдельно в каюте No 9, и слушая мои изысканно-любезные речи, она вяло улыбалась мне в ответ и порою, покачивая ножкой, с грустной иронией напевала:
-- Что прошло, не возвратить!
В ее голосе в то же время слышалось более иронии, чем грусти, и я понимал, конечно, что и я для нее выдохся в значительной степени.