-- Я кончу чем-нибудь ужасным и я уже привык к этой мысли. Я сроднился с ней. Мне сейчас тридцать девять лет и мое божество -- любовь. Сейчас я еще могу служить моему богу и нахожу жриц. Но что будет, когда мне стукнет, ну хоть скажем, пятьдесят? Едва ли мне удастся тогда заманить к своим алтарям хотя какую-нибудь плохонькую жрицу. Боги от меня все уже отвернулись и когда от меня отвернется и любовь, мне придется, хочешь не хочешь, раскроить себе череп; не так ли?
Людмилочка хватала его руку, дружески пожимала ее и шептала:
-- Перестань! Не пугай меня. Я обещаю любить тебя до пятидесяти лет!
-- Да я-то не обещаю! -- смеялся Столбунцов в ответ.
И вдруг Людмилочка поднесла к губам свой хлыстик.
-- Что это такое? -- спросила она встревоженная.
Они остановили лошадей и прислушались. И все-таки они ничего не могли понять. Странные, жуткие звуки, не то похожие на вой, не то на пение, не то на плач, смешивались с ропотом "Поющих ключей" и достигали до их слуха, будя тишину ночи.
-- Я ничего не понимаю, -- прошептала Людмилочка.
Столбунцов отвечал:
-- Я тоже. -- Он пожал плечами.