Опалихин и Кондарева оба глядели на это тусклое пятно и молчали. Казалось, тишина сада, лунный свет и вся эта сказочная ночь натянули струны их душ до невероятной напряженности, так что было достаточно одной упавшей на них песчинки, чтобы они издали один и тот же аккорд. Опалихин боролся с этим оцепенением души и хотел начать разговор; но борьба некоторое время оказывалась бесплодной и он не находил на своем языке нужных слов. Наконец, он вздохнул и сказал:
-- Да-с, Татьяна Михайловна; так-то-с. Возлюби, -- это ведь только сказать просто, а на деле выходит зачастую совсем даже невыполнимо. Ведь вы вот меня не любите, а я ли не молю вашей любви? -- внезапно добавил он с усмешкой. И он побледнел; Татьяна Михайловна побледнела тоже.
-- Вы не о той любви говорите, -- прошептала она, склоняя бледное лицо.
-- Ах, не о той, -- протянул Опалихин с гневной дрожью в губах, -- не о той! Вам надо любовь сахарную, тепленькую, жиденькую, слабенькую, так, чтобы не обжечься, не поперхнуться, не опьянеть, но и не напиться. Да? О, -- воскликнул он, -- благодарю вас за угощенье, но мне-то этого совсем не нужно. -- И он засмеялся сердитым смехом. -- Мне нужна живая любовь, с кровью и телом, счастьем и мукой, -- могучая, земная, вот такая любовь, -- шептал он, внезапно поднимаясь с кушетки, -- вот такая любовь, какою я люблю вас!
Он замолчал и задумчиво прошелся взад и вперед по беседке. Лицо его было бледно до неузнаваемости и оно озарялось теперь какою-то новою мыслью. И вдруг он круто повернулся и сделал шаг, чтобы идти к Кондаревой. Однако, он тотчас же остановился с жестом досады. В дверях беседки неожиданно появился Кондарев. Он увидел их и весело закричал:
-- Господа, пожалуйте ужинать. Торопитесь: Столбунцов в азарте и это преуморительно! -- Он расхохотался звонким смехом.
Татьяна Михайловна сидела смущенная. Опалихин глядел на Кондарева и думал: "Слышал ли он мои слова или нет? Да, конечно же, нет!" -- решил он, увидев ясные, как у ребенка, глаза Кондарева. Он оглядел его насмешливо.
-- Идите же, -- между тем совершенно весело говорил Кондарев, -- идите же, идите же, Бог с вами!
Все втроем они двинулись в дом и всю дорогу Кондарев, не умолкая, трещал беспечно и весело. Однако, у самого балкона он несколько замешкался, и когда Опалихин и Татьяна Михайловна, миновав его, скрылись в дверях дома, он ухватил себя за голову и с тоскою подумал: "А? Что же это такое? И Таня, Таня молчала!" Он обхватил перила балкона руками, точно боясь упасть. Некоторое время он простоял так с бледным лицом и печальными глазами. И вдруг торжествующая злобная улыбка искривила его губы.
"Ну-с, что же, Сергей Николаич, -- подумал он, -- кто же из нас сильнее: я или ты, а?"