-- Да я не скуплюсь вовсе, а только я ведь тогда давала от горла, а теперь нога.
-- Оно не только от горла, -- говорила баба. -- У Васютки головка болела, примочила я ему головку, -- голове легче. У кума Захара к сердцу подкатывало, размешала я ему ложечку на стакан квасу -- как тебе рукой сняло. Оно не только от горла. Дай ты мне его, сделай милость.
-- Да ведь не поможет! -- пожала плечом Татьяна Михайловна.
-- Поможет. Дай, родная. Дай, золоченая. Дай, заставь за себя Бога молить, -- вздыхала баба, кланяясь коричневым унылым лицом.
Татьяне Михайловне пришлось уступить; она поднялась с крыльца и вынесла то, что просила баба. Это был слабый раствор борной кислоты.
Баба, ковыляя, ушла, а Татьяна Михайловна осталась на крыльце.
"Обещал приехать, а сам не едет. И зачем ему нужно видеть меня?" -- думала она об Опалихине. Эти думы преследовали ее, помимо ее воли, помимо ее желания, как стая надоедливых мух, и она тщетно пыталась уйти от них в какое-нибудь дело, в какую-нибудь книгу, в какое-нибудь занятие. Работа не клеилась, а книга не читалась, и целый день она бродила в странной тревоге и беспокойстве, точно отравленная каким-то напитком.
"И зачем ему нужно видеть меня?" -- думала она, и ее глаза с недоумением глядели на окружающее. Однако, и на крыльце ей не сиделось, и она пошла в сад, полная замешательства и недоумения перед тем чувством, которое поднималось в ее сердце. По дороге она припоминала вчерашние слова Опалихина.
Целую неделю после разговора с нею в беседке он как будто избегал ее, а вчера во время разъезда с вечеринки от Ложбининой он внезапно подошел к ней и, побледнев всем лицом, шепнул:
-- Завтра я приеду к вам. Не браните меня за это. -- Он точно подождал ее ответа и тем же шепотом добавил: -- Андрея Дмитрича завтра не будет дома; он уедет к Грохотову смотреть велосипед с бензиновым двигателем.