-- Я замужем. Я не должна даже слушать вас. Что вы говорите мне?
Он сердито вскрикнул:
-- А я разве виноват, что встретил вас позже, чем ваш муж?
Он замолчал с резким жестом, и она увидела в его обыкновенно ясных и холодных глазах небывалые огни.
-- И потом, -- добавил он, -- я первый раз слышу, что замужество есть причина калечить жизнь, есть отречение от счастья. Это вздор; дело не в этом, все дело в вашем чувстве!
Он снова замолчал, точно пережидая спазму, давившую его горло.
-- Страсти, -- наконец заговорил он взволнованно, -- они сильнее нас, мы ничтожные аппараты, на одно мгновенье воспринимающие лишь отражение жизни, а страсти -- это вечная мысль мира, это сама жизнь. Ничтожное и грязное чувство в ничтожном и грязном человеке -- это блоха, которую можно раздавить одним пальцем, а страсть -- бешеная и дикая лошадь, и каким мундштуком остановлю я ее разбег? И нужно ли останавливать?
Он замолчал, оглядывая ее; два розоватых пятна мерцали на ее бледных щеках, под самыми глазами, и он чувствовал горячий трепет ее глаз под опущенными ресницами. И этот трепет снова взволновал его несколько утомившееся сердце.
-- Так что же вы молчите, -- крикнул он сердито и резко, -- любите ли вы меня? Да, или нет? Я жду, слышите ли, я жду и не уйду отсюда без ответа.
Внезапно она остановилась, повернулась к нему порывистым движением и подняла на него глаза; горячий трепет уже погас в них и они были тусклы; ее губы тихо дрогнули, готовясь дать ответ. Он притих, точно оцепенев, и ему показалось, что вокруг все оцепенело, замерло и притихло -- и небо, и роща, и воздух, -- точно течение жизни остановилось на одно мгновение. С трудом он переводил дыхание.