Кучер пустил тройку во весь дух, едва, только они выехали в поле; он знал, что барин любит бешеную езду, и ему хотелось потешить барина. А Кондарев действительно любил хорошую езду, и зимой, пока еще можно ездил тройкою, он иногда, когда ему хотелось прокатиться на славу, брал с собой дождевой зонтик.
Этим зонтом он пугал пристяжных, с шумом раскрывая его перед их глазами и бывал доволен, когда они несли его так, что только снег злобно визжал под санями. Такое катанье он называл "потехой души".
И теперь эта "потеха души" несколько успокоила Кондарева. В воротах усадьбы он выпрыгнул из экипажа и отправился в поле. Там на зеленой меже он вскрыл конверт. Он не ошибся. Письмо начиналось так: "Милая дочь Матрена! Вчера я купил лошадь". А в подписи значилось: "твой отец Евстигней Федотов". Вместе с конвертом он бережно спрятал это письмо в бумажник и справился с своей записной книжкою, где он нашел заметку следующего содержания: "А если твой совет -- лгать: Вчера я купил лошадь".
Он с злобной усмешкою подумал: "Так вы мне лгать советуете, Сергей Николаевич? Будем стараться!"
Он сунул руки в карманы и беспокойно заходил по меже.
В поле было тихо; сильно нагретый воздух резко сверкал, и светлая зыбь с мягким шелестом ползала по волнующейся поверхности.
Кондарев с искаженным лицом внезапно вскрикнул:
-- Так ты драться хочешь? Драться? Так что же -- будем драться! -- Он хрустнул пальцами и тем же осиплым голосом добавил:
-- Но знай, что я буду бить тебя твоею же палкою. Помни же! Твоею же поганою палкою!
Он круто повернулся и направился к себе в усадьбу.