-- А теперь я хотел бы поговорить вот о чем, -- начал он, взбегая на балкон и усаживаясь в кресло. -- Почему вы, милые барыни, -- заговорил он, шутливо и комично приподняв брови. -- Почему вы, барыни, так высоко цените философию Сергея Николаевича, а о моей не хотите и знать? Он в ваших глазах пророк, -- а я нуль! За что такая несправедливость? Мне завидно. Ведь между философией Сергея Николаевича и моей собственной очень много общего. Потрудитесь проследить. Он говорит: "Будь умным. Долой нравственность!" А я говорю: "Будь мальчик пай. Да здравствует безнравственность!" Теперь-с дальше. Сергей Николаевич ставит себе такой вопрос: "Какой из собак должна принадлежать кость, которую выбросил из окна повар?" И отвечает: "Умнейшей и сильнейшей". Но почему-с, -- воскликнул Столбунцов, -- по какому праву? Отчего, например, не нахальнейшей? Ведь в собачьем мире такие пассажи бывают, и часто десять здоровеннейших псов преспокойно глядят на паршивого заморыша, который еле волочит от окна кухни великолепнейшую кость. И ни-ни, ни звука. Ухом не пошевелят. Встанут, проводят завистливыми глазами и развалятся по завалинкам. И заморыш преспокойно все, что сможет, съест, а остаточек в омет закопает.
Столбунцов минуту помолчал, поглядывая на смеющиеся лица присутствующих мышиными глазками.
-- Да-с, -- затем продолжал он, -- в собачьем мире нахальство, следовательно, признается уже за некоторый, так сказать, талант, за оружие, вполне дозволенное в борьбе за существование. Да почему же его не дозволить? За что такое преимущество силе? Что такое сила? У меня недавно здоровенного пса "Геркулеса" так-то шестеро шавок обработало, что "Геркулес" еле-еле домой приполз и до сих пор с омета не слезает. А где на сложение и вычитание дело пошло, там уж какой шут в силе. Это, ведь, давно известно, что я с товарищем могу меру картофелю съесть, если я в товарищи свинью возьму. Так-то-с, Сергей Николаевич, -- усмехнулся Столбунцов лукаво и даже погрозился пальцем, -- не гордитесь силой, ох, не гордитесь! Эй, не гордитесь! Ведь, и мой "Геркулес" силен и горд был, да, ведь, на омет-то залез! Залез, ведь! Залез!
Он расхохотался во все горло и внезапно оборвал смех. На балкон входили муж и жена Кондаревы.
VIII
-- Господа! -- громко заговорил Опалихин, когда после обильного ужина хозяйка хотела было вставать из-за стола. -- Господа! Андрей Дмитрич Кондарев сообщил мне, что он привез с собою сказочку собственного своего сочинения, которую он желал бы прочесть всем нам. Не правда ли, пусть прочтет?
-- Пусть прочтет, пусть прочтет! -- закричали Ложбинина и Людмилочка, хлопая в ладоши.
Людмилочка, злоупотребившая на этот раз наливкой, даже почему-то добавила:
-- Браво, браво!
-- Пусть прочтет! -- повторили все.