-- Это Столбунцов, -- сказал он Татьяне Михайловне. -- Это -- никто больше, как Столбунцов. Матрена Федотова проживает у него и он автор этой проделки. Платоша Столбунцов.
-- Но какова бестия! -- воскликнул он в негодовании.
-- Впрочем, -- успокаивал он Кондареву, -- он сделал это не ради шантажа. Он даже и для шантажа слишком мелок и труслив. Это поверь мне. Он сделал это ради праздного любопытства. Он кое-что подозревал и все подсмеивался надо мною: "А захочу, так узнаю наверняка! Это ведь только мужья никогда ничего не узнают. Одни только мужья!"
-- Вот каналья-то! -- восклицал Опалихин с резким жестом.
Но все-таки проделка эта его нисколько не обеспокоила, а в конце концов только смешила.
"Столбунцов и я, -- думал он, -- ну, может ли мне повредить такая козявка!" -- И он презрительно усмехался своими яркими губами. Его беззаботный и смелый вид успокоил как будто и Татьяну Михайловну, и ее лицо снова оживилось.
А вечером, с лицом, освещенным каким-то чистым светом, она сидела в саду на скамье, держала на коленях белоголового Юрку и говорила Косте, который, впрочем, в настоящую минуту от головы до пят был уже Люцианом:
-- Вот что, Люциан, -- говорила Татьяна Михайловна деловито, -- ступай и скажи Норману, что бизоньи языки караулить не к чему. Лучше идите к Франциску искать вместе клубни дикого картофеля.
Люциан слушал ее внимательно, но некоторое время стоял как бы в замешательстве. Казалось, что он затруднялся передать столь сложное поручение половой щетке, но не знал в какой более приличной форме объяснить это старшему брату Базилю.
-- Да, вот что, -- проговорил он наконец, -- я лучше только с Франциском; ведь Норман все равно ничего не поймет!