-- Все это вздор! -- внезапно среди тишины заговорил Кондарев повышенным и возбужденным тоном и даже стукнул пальцами по столу. -- Все это вздор и нелепость, -- продолжал он, -- твой патагонец не прав! То есть, -- поправился он, -- неправ он только в конечных выводах. Посылки же его кажутся мне справедливыми.
Кондарев передохнул. Все оглядывали с любопытством его возбужденное лицо.
-- Твой патагонец говорит, -- продолжал, между тем, он, -- первое, чувство сильнее нас. Второе, чувство пробуждается в нас помимо нашего участия, почему мы за него не ответчики. Третье, семена этих чувств заброшены в наши сердца черт знает кем и, может быть, даже вот именно самим чертом. И четвертое, разум отнюдь не оружие против чувства, а лишь его верный слуга. С этим я соглашаюсь. Все это так!
Кондарев встал, движением ноги отодвинул стул, на котором сидел, и, опираясь руками о стол, продолжал с внезапно вспыхнувшим лицом:
-- Патагонец, по-моему, неправ вот в чем. Патагонец утверждает, что у нас так-таки нет никакого оружия для борьбы с чувством и что все мы жалкие рабы нелепой случайности. Да это так, пока мы не взяли в руки надежного и верного оружия. В таком случае мы жалкие рабы, дрянь и ничтожество. И только! Но если мы завладели этим оружием, -- о, тогда мы господа своих поступков, тогда мы сила и могущество. А такое надежное оружие у нас есть. Оружие это -- чувство же! Чувство же, пойми ты это раз навсегда, Сергей Николаевич, -- с силою воскликнул Кондарев звенящим голосом и оглядел Опалихина загоревшимися глазами, -- чувство же, а не разум! Пойми ты это!
-- С чувством можно бороться чувством же, -- взволнованно продолжал он после минутной паузы среди притихшего балкона, -- и только чувством! И семена этого воинствующего и протестующего чувства, того самого чувства, которое бессознательно гнало патагонца есть вяленое под седлом мясо, -- семена эти живы в каждом человеческом сердце.
-- Да, -- говорил он громко с алыми пятнами на щеках, весь разгоряченный и возбужденный, -- каждое сердце человеческое несет в себе ростки этого протестующего чувства, и для того, чтобы они возмужали и окрепли, нам надо почаще вглядываться в идеалы чистоты и кротости, в те идеалы, которые посеяли их. Ведь только из них, из этих ростков, мы можем выковать себе тот архангелов меч, который разрубит, наконец, надвое пресмыкающуюся в нас гадину.
Кондарев на минуту замолчал, поводя сверкающими глазами, слегка запрокинув голову и оглядывая окружающих.
На балконе было тихо. Тягучие волны прохлады проходили порой через балкон, играя концами скатерти и подвитыми волосами женщины, Опалихин, склонившись к Ложбининой и кивая на Кондарева, шептал:
-- Он пьян!