"Если я хочу, -- подумал он, -- насколько это возможно, загладить свою вину, я должен сознаться в ней и сообщить обо всем Степану Иванычу. Нужно на-писать ему письмо и положить его на письменный стол. А там придется исчезнуть".
Балдин присел к столу, написал Ситникову письмо и запечатал его в конверт. "Пусть я сделал подлость, -- писал он, между прочим, -- но раз я сознаюсь в ней, значит, я еще не совсем погибший человек". С этим конвертом он явился в кабинет Ситникова. Сперва он положил свое письмо на письменный стол и накрыл его пресс-папье, но это показалось ему недостаточно предусмотрительным. Прежде Ситникова в кабинет может войти Надежда Алексеевна и тогда его письмо никогда не попадет в руки Степана Иваныча. Студент задумался. И тогда он увидел, что письменный столь несколько рассохся, так что его крышка, над левым верхним ящиком, слегка приподнялась, образовав щель. Балдин сообразил, что его письмо, если постараться, пролезет сквозь эту щель и упадет как раз на листы Ситниковской "зоологии", которая хранится здесь. В этом случае его письма не увидит никто, кроме Ситникова. Студент повернул конверт ребром и стал осторожно протискивать его в щель. После нескольких усилий ему вполне удалось это. Письмо упало в запертый ящик стола. После этого Балдин окончательно успокоился о судьбе письма и вышел из кабинета. Затем он решил перед отъездом исполнить поручение Ситникова относительно скоропостижно павшей телки и пешком отправился на хутор. Чувствовал он себя довольно добропорядочно, так как думал, что все исполнено им вполне предусмотрительно. Вечером этого дня он непременно покинет усадьбу и уедет в Киев. Однако, на хуторе его несколько задержали и он возвратился в усадьбу только в пятом часу. Он наскоро пообедал и даже во время обеда пошутил с горничною, затем пешком же отправился на деревню. Там он наймет мужика который согласится подвезти его до ближайшей железнодорожной станции. Через двое суток он будет уже в Киеве, а Ситниковы не могут возвратиться от тетки ранее 10 часов вечера.
Балдин вышел было из ворот усадьбы и вдруг остановился и схватился руками за голову. Он побледнел; его щеки точно посыпали мелом.
"Боже мой, Боже мой, -- подумал он с мучительною тоскою, -- да с какими же деньгами я поеду в Киев, если я их все до последней копейки отдал ночью Еремеичу! Как я мог забыть об этом, как я только мог забыть!"
Он поспешно достал кошелек и проверил его содержимое. В его кошельке действительно было только 35 копеек. Балдин, шатаясь, подошел к речке, бессильно опустился на берег и зарыдал. "Как я мог забыть это, как я мог забыть! -- думал он, рыдая, -- ведь там письмо в запертом ящике, мое письмо, а мне не с чем ехать. Ведь я же не могу смотреть в глаза Степана Иваныча. Ведь мне одно остается -- застрелиться!" Он плакал долго и горько и, наконец, как будто успокоился или, вернее, устал. Он медленно приподнялся и тихо поплелся к усадьбе. Ему казалось, что все пути к его спасению отрезаны, что он весь с головою запутался в сетях, что в этом перст судьбы. "Напакостил сам себе, как лютый враг, -- думал он с тоскою, -- и воображал, что все устроил, как нельзя лучше! Ведь мне остался один исход -- застрелиться!" Балдин вошел к себе в комнату и сел у стола, подперев руками голову. Он знал, что его ружье заряжено, однако он не снимал его со стены и сидел неподвижно, с широко раскрытыми усталыми глазами. Часы шли за часами, а он не переменял даже позы. Он как будто окаменел. Ему казалось, что судьба заперла его в какую-то ловушку, в какую-то яму, где он должен погибнуть. Вероятно, это для кого-то нужно.
Только когда совершенно стемнело, в нем внезапно вспыхнула энергия. Он поспешно бросился в кабинет Ситникова, намереваясь попытаться всеми способами извлечь из ящика свое письмо. А там жить во что бы то ни стало. Хоть лгать, да жить, хоть подличать, да жить. Он провозился у стола несколько часов, пробуя подцепить письмо сквозь щель вязальной спицей и рыбным крючком и осмотрел стол со всех сторон. Его сердце громко стучало. Он работал упрямо и настойчиво, с энергией и злобою, до тех пор, пока не услышал знакомый стук экипажа Ситниковых. Он услышал голос Степана Иваныча. Его волнение возросло до последней степени. Горничная побежала навстречу приехавшим. Балдин услышал ее шаги и хотел крикнуть: "Настя, дай мне топор, дай мне топор!"
Если бы у него был топор, он расколол бы проклятый стол в щепки.
Однако, он ничего не крикнул. С горящими глазами он стоял у стола. У него подкашивались ноги, а в голове все вертелось. Голос Ситникова снова прозвучал в сенях. Кажется, он говорит что-то старосте; сейчас он придет сюда и тогда Балдин пропал. Балдин повел вокруг себя затуманенными глазами, ища спасения. И тогда он увидел на стене тяжелый чугунный безмен. Острая и мучительная боль обожгла Балдина. Он подскочил к стене, сорвал с гвоздя безмен и снова вернулся с ним к столу. Здесь, ничего не слыша от волнения, он высоко поднял безмен над своею головою и ударил им, как булавою, по крышке стола. Доска хрястнула, как проломленный череп, и широкая щель разорвала малиновое сукно стола. Студент швырнул безмен на пол, уцепился обеими руками за край стола и, напрягши всю свою силу, отломил широкий кусок раздробленной доски. Левый ящик стола был вскрыт. Студент увидел свое письмо, схватил его, спрятал в карман и повернулся лицом к двери. Ситников стоял уже в дверях и изумленными глазами смотрел на него.
-- Голубчик, что вы тут делаете? -- говорил он. -- Зачем вы исковеркали мой стол?
Балдин молчал и стоял с белыми, как снег, щеками.