-- Марья Ивановна, -- восклицает он с пафосом, -- зачем я пришел сегодня? Вы спрашиваете, зачем я пришел сегодня? Вы хотите это знать? Да очень просто-с! Потому что вы меня звали!
-- Хм, -- хмыкает губками Марья Ивановна, -- хм, звала! Я его звала! -- ядовито усмехается она одними губами, -- когда это? Это когда вы в саду за грядкой-то копались? Да? Звала, потому что по вашим глазам вижу, что вы все равно придерете!
Чиновник тяжело вздыхает; он убит этим доводом и не находит на своем языке ни одного слова. На висках и на носу у него выступают даже капли пота.
Марья Ивановна глядит на него сперва со злобой, потом с торжеством, а затем с сожалением; по ее лицу видно, что ей хочется приласкать его, утешить хоть немножко, но она не решается; что-то ее останавливает и выражения самых разнородных настроений скользят по ее лицу, как облака по поверхности озера.
-- Ну чего вы молчите-то? -- наконец говорит она сурово, -- обиделись, что ли? Если я напраслину на вас взвожу, -- тогда простите. Больше не буду. Но только мне всегда казалось, что я вам нравлюсь. Да-с. А если я ошиблась, простите, -- снова повторяет она и умолкает, надув губки.
Чиновник глядит на нее, тяжело дышит, краснеет, и, наконец, не совсем внятно бормочет:
-- Вы мне нравитесь, Марья Ивановна, -- и даже очень. Я даже увлечен. Ну что же? Что же тут такого? Ведь это еще не значит, что я что-нибудь себе позволю. Слава Богу, я не сиволдай какой-нибудь...
В звуках его голоса звучит как будто обида.
-- Вот то-то и есть! -- перебивает его Марья Ивановна, точно обрадовавшись. -- Вот то-то. А что мне это может доставить окроме неприятностей? Ваше увлечение-то? Григорь Григорич мой благодетель и я об этом всегда должна помнить. У меня квартира, у меня горничная, у меня кухарка. А от кого? То-то-с. Я -- "Глаша -- то", "Глаша -- это", а сама как барыня. Платьев у меня два гардероба полны-полнехоньки; и летние, и зимние, и полулетние, и каких-каких только нет! До ста лет живи, -- не переносишь! Зимой на спектакле играть захотелось, -- играй, -- и играла! Двадцать пять рублей, то бишь двадцать семь рублей 35 копеек на ветер профуфырила, и не поморщилась; играла. Да еще как играла-то! Григорь Григорич сказал: "Чистый, говорит, Санбернар!"
-- Сарра Бернар, -- поправляет ее чиновник задумчиво.