-- Уф-ф, -- тяжело вздыхает Марья Ивановна, -- пойдем куда-нибудь. Жарко уж очень здесь. Душно что-то! Места себе не найдешь. Ф-фу!
И она снова тяжело вздыхает. Медленно они сходят с балкона в теплый мрак спокойно дышащей ночи, осторожно огибая сад, и выходят на тихую луговину. Здесь сумрачно и прохладно; луговина мысом врезывается в стеклянные воды речонки и загораживается от них зеленой стеной камыша. Речки даже и не видно отсюда. Вся поверхность луговины ровна, как скатерть, и только на середине этой зеленой скатерти живописно вздымается куст цветущей черемухи, как серебряный колокол. И они ходят по этой луговине взад и вперед, мелькая в тусклом сумраке.
Марья Ивановна взволнованно говорит:
-- Ничего такого... ради Бога... Будьте умным. Конечно, если который умеет беречь секреты, умеет быть осторожным... который если понимает, сколько склоки он может доставить женщине... И потом какой может выйти скандал...
Долго они ходят по луговине, -- она с возбужденным и покрасневшим лицом, -- он, как-то перекосив плечи и жестикулируя одною ладонью; они ходят и разговаривают полушепотом, точно горячо оспаривают что-то. И кажется, что каждый из них спорит с самим собою. Бледный месяц выходит из-за горы и с недоумением глядит на их жестикулирующие фигуры, мелькающие в теплом сумраке вешней ночи. Наконец, эти фигуры внезапно исчезают, точно растаяв среди тихих сумерек.
Весь мыс делается похожим на сказку.
* * *
На мысе ни души. Только ночь одиноко стоит здесь оцепенелая и могучая. Да любопытная река, порою раздвигая шелестящий камыш, беспокойно глядит в сумрак неподвижными оловянными глазами. Посреди мыса, как серебряный колокол, вздымается куст цветущей черемуху белея во мраке.
И этот колокол шепчет плачущим человеческим голосом:
-- Ради Бога... Слушайте... Не надо... Ничего такого... Ничего такого...