Он двинулся к пруду, стал за сиренями и стал глядеть на воду, где тухли кровавые сны зари. В глянцевитой осоке заквакали лягушки.
Он думал:
"И осока, и заря, и лягушки, и все, все -- непролазная проселочная пошлятина".
Ему пригрезилось: ехала телега с вонючими кухонными отбросами и переехала колесом человеческое сердце. Из раздавленного сердца течет кровь, а возница и не видит этого. Настегивает кнутом лошадь, чтоб ехать дальше (куда дальше? зачем?), и поет какую-то пошлятину, что-то вроде "Тарарабумбия, сижу на тумбе я"...
-- О-о, ох, -- вздохнул Ростовцев и, услыхав шорох, насторожился.
За березками, сквозь зелень сиреней он уже увидел Подольскую и Карташова.
"Ужели да? Ужели да?" -- думал он.
Его мысли точно закружило скучным осенним ветром.
-- Ну, зачем вы меня сюда вызвали? -- услышал он красивый, такой замкнутый и содержательный голос Подольской. -- Говорите скорее, меня ждут! Ну же?
-- Когда я увижу тебя еще раз? -- грубовато спросил Карташов и властно взял ее за руку у локтя. -- Когда и где?