— Азия? Где Азия? Какая Азия? Покажите-ка мне Азию!.. Оскорблять весь род! Да как ты смеешь!
И не давая Беклемишеву опомниться, он продолжал, точно открыв пальбу изо всех орудий.
— Севастополь, дымящиеся внутренности и ты поднял руку? Селижаровский род — крепость! Неуязвимость! Центробежная сила! И ты осмелился? Плачь кровью!.. И знаешь ли ты, что твой прадед Беклемишев целовал, да, целовал! — посконное знамя Пугачёва всенародно и при колокольном звоне?..
В обыкновенном разговоре Беклемишев не обратил бы на эту тираду ровно никакого внимания, но теперь в полемическом жару разбушевавшихся страстей он внезапно осатанел от этих слов, как от пощёчины.
— Как! — прошептал он с судорогами на губах. — Беклемишев целовал посконное знамя? Знамя?
И он остановил на Селижарове яростный взор.
— Кто целовал-то? — шёпотом спросил в то же время один богослов другого.
— Вот этот, — кивнул тот на Беклемишева.
— А какие знамёна-то?
— Китайские.