— Братец… Максимушка… голубь мой! Откуда ты это?
Она не выдержала и разрыдалась, вся прижимаясь к татарской безрукавке брата.
Максим Одинцов, обнял сестру.
— Ну, будет, будет, — шепнул он ей успокоительно и погладил её русые волосы.
Сестра всё плакала, поднимая к нему глаза и разглядывая его лицо. На вид ему было за тридцать, несмотря на его короткие усы и бритый подбородок. На его лбу и на висках, у глаз, уже легли мелкой сеткой морщины. Наконец девушка несколько успокоилась. И тогда брат усадил её тут же на берегу, под вербой, с тем расчётом, чтобы её не было видно из усадьбы, а сам опустился у её ног. Некоторое время они оба не могли говорить от волнения и только глядели друг на друга радостными глазами. Глаза девушки, впрочем, кроме радости, выражали смущение. Вид брата точно и радовал-то её, и пугал. Брат, наконец, заговорил:
— Ты спрашиваешь, откуда? Из Иркутской, конечно, — сказал он печально, — по новой дорожке придрал с татарским документом и в татарском облачении, как видишь.
Он чуть-чуть усмехнулся и добавил:
— Батюшку мне повидать бы очень нужно. По своему делу. Безотлагательно. Устроишь ты мне это? — спросил он сестру.
Девушка кивнула было головой, но затем всплеснула руками.
Ох, трудно будет это устроить! Батюшка и слышать о нем не хочет. Пожалуй, ещё прикажет рабочим выгнать его со двора мётлами или сам представит его становому.