По лицу Надежды Павловны снова скользит тень смущения.
— Ну, это такие пустяки… — говорит она, шелестя платьем.
— И при этом она очень скупа, — угрюмо продолжает Адарченко, — жестокосерда и на рабочих смотрит, как на скотов. Пишет мне: «Не дорохо ли вы платите за работы?» Дорохо платите! Это за лошадиный труд-то! А на что ей деньхи? На хлупыя тряпки? По Москве хфорсить?
— Ну уж вы… — смущённо шепчет Надежда Павловна, но Адарченко её перебивает.
— Хфакт, — говорит он, произнося букву «ф» с сильным придыханием, — хорькая правда!
Он пожимает плечами, сутулится, и всё его юное лицо дышит искренним презрением. Надежда Павловна слегка ёжится под его взглядом.
— А многие умные люди, — пробует она защищаться, — всегда говорили ей, что у неё нежное сердце, тонкий ум…
— Мужчины ховорили? — перебивает её Адарченко.
— Мужчины.
— В хлаза?