«Вот ещё штука-то!» — думает Адарченко; он подходит к ней, трогает её за плечо и говорит:

— Вы о чём? Что с вами? Да будет же вам! Вам жалко девочки? Да? Вот видите, вам жалко, мне тоже жалко, до слёз жалко, а мать в три хода ни разу не заглянула на её мохилку! А вы ещё за неё заступаетесь! Да будет же вам! — трогает он её за плечо.

Однако, Надежда Павловна продолжает рыдать, и Адарченко с тоской думает: «Чем бы её утешить?»

При этом он вспоминает, что, когда женщины плачут, им дают воды. Он подходит к самовару, берет стакан и цедит в него дымящейся воды.

— Нате вот, выпейте, — сконфуженно говорит он, поднося стакан к губам женщины.

Та делает глоток и тотчас же отстраняет стакан рукою. На её губах скорбная улыбка, в глазах слезы.

— Вы мне весь рот обожгли, — говорит она, — вода горяча!

Она снова начинает плакать. Тем временем Адарченко бережно несёт стакан к окну и ставит его на подоконник.

— Я вот сейчас остужу, вы подождите, не плачьте, — говорит он и думает:

«Вот чудная женщина! Святая женщина! Какое нежное сердце! Однако, я разжалобил её на свою шею!»