Две недели после ухода Валерьяна, Гурочка по ночам спал беспокойно: постоянно вскрикивал, садился на подушки и размахивал руками.
А днем ходил вялый и равнодушный, не находя себе места, как собака, потерявшая хозяина. По целым часам он просиживал иногда на ступеньке крыльца и тупо уставясь, глядел на тот косогор, за которым исчез Валерьян. За обедом он ел теперь много меньше, чем всегда, и на вопросы отца отвечал совсем уж невпопад. А по вечерам он любил рассказывать Аннушке об Валерьяне.
-- Помнишь, давно-давно, он мне буркало из козна сделал. И я им играл. А веревка оборвалась и козном меня ударило в лоб! Шишка тогда вздулась! Да? -- говорил он ей однажды, и его губы плаксиво тряслись.
Как-то он похвастал Карпухе:
-- Через месяц сошью я себе зеленый мундир с золотыми пуговицами и пойду отыскивать Валерьяна. Далеко уйду!
Жмуря заплывшие нагловатые глазки, Карпуха спросил:
-- А на что вам, например, мундер?
-- Чтоб меня мужики слушались! -- резко выкрикнул, вдруг рассердившись, Гурочка. И опять чуть не расплакался.
Вообще его настроение стало слезливым. И дни стояли слезливые, туманные и сырые. Точно слепые нищие плакали они о чем-то в опустошенных полях. Но мало-помалу образ Валерьяна стал гаснуть в воображении Гурочки и он вернулся вновь к своей излюбленной охоте на крыс.
Однажды он сидел за амбарами на санях с удилищем в руке и пытался поймать на удочку крысу. Но клева настоящего не было. Крысы беспокойно нюхали насаженное на крючок сало, но лакомиться им, очевидно опасались. Гурочка даже заскучал и углы его губ плаксиво оттянулись. Не зная, как убить время, он стал было от скуки, двигая языком и щеками копить во рту слюни, но тут он увидел отца, бешено мчавшегося верхом со стороны лугов. Отчаянная необычная скачка отца привлекла его внимание и, бросив удилище, он спрыгнул на землю.