— Ну, положим, моя борода не была всклокочена, — с раздражением заметил Ашметьев.
Клеверцев достал из портсигара свежую папироску.
— А может быть, мне это показалось! — добавил он с покорностью.
Разговор возобновился снова, но уже об охоте. Коноплянников стал откланиваться. Я попросил его подвезти меня домой. Он любезно согласился. Вскоре мы были в поле. Дорога была скользкая, лошади шли, брызгая грязью. С неба падал дождь, холодный и скучный. Ветер монотонно шумел в начинавшей гнить жниве и пронизывал нас затхлой сыростью. В поле было скучно, как в гостях у умирающего.
— А неприятную ночку пережил Ашметьев, — обратился я к Коноплянникову.
— Да, — вздохнул тот, — хотя есть знаете ли, слухи… Одним словом, известно наверное только, то, что Ашметьев действительно как-то вернулся из моего леса на утренней заре и почти неодетый. При этом злые языки утверждают, что он был в гостях у моего лесничего, когда того не было, видите ли, дома. Понимаете ли, у лесничего жена очень ветреная, но, впрочем, прехорошенькая. Лесничий, говорят, неожиданно вернулся домой и немножко потрепал Ашметьева, так что тот оставил на поле брани некоторые принадлежности своего туалета. А, впрочем, кто их знает!
— Но ведь он очень силён, этот Ашметьев? — сказал я.
Коноплянников пожал плечами.
— Что же, что силён? Мой лесничий ещё сильнее.
Я спросил: