И тут я понял моё истинное призвание. Я мечтал сделаться скромным художником, а Бог предназначал меня для великой миссии. Я должен был уничтожить на земле ложь. Для этого мне стоило только убить Нину! Я убью её, и на земле воцарится правда и благоденствие, а моё имя запишется на страницах всемирной истории куда до сих пор попадали только имена таких шарлатанов, как Наполеон.
Я помолился Богу, поблагодарил Его и вынул из стола ножик. Это был простой финский ножик, с тяжёлой рукояткой, небольшой, но хорошо отточенный. Я вышел и тихо прошёл коридором к комнате Ниночки. Дверь по-прежнему была заперта. Ложь ещё не возвращалась от жильца с Верхотурской улицы, и я спрятался в висевшие неподалёку от двери шубы. Мои ноги были босы, и я озяб; мои зубы стучали, но я решился перетерпеть всё и исполнить возложенную на меня миссию. От наружной двери тянуло холодом; у меня стали дрожать колени, и тут я услышал тихие шаги. Я притаился. Ниночка подошла к двери, всунула ключ в скважину и оглянулась на шубу, в которую прятался я. Она не могла меня видеть, но, должно быть, она инстинктивно чувствовала на себе мой взор, потому что её обнажённые плечи вздрагивали. Она ещё раз испуганно оглянулась на шубу и скользнула в свою комнату. Я слушал, будет ли она запирать за собою дверь; мне нельзя было допускать этого, но она не заперлась, очевидно, успокоив себя. Может быть, она решилась вступить со мной в единоборство. Её постель скрипнула; она улеглась спать.
И тут я вошёл к ней в комнату. Она точно ожидала меня, сразу увидела, вскочила и села в самый дальний угол постели. Её волосы были размётаны, а обнажённые плечи дрожали. Я сел к ней на постель; она сидела бледная, дрожа всем телом, и испуганными глазами спрашивала меня о причине моего странного поведения. Я шепнул ей:
— Приезжай 10 часов. Верхотурская улица.
И затем я прочитал ей на память первые строки грамоты от сатаны на пропуск в ад. Мы поняли друг друга. На минуту в её глазах мелькнула такая ненависть ко мне, что я испугался, но тотчас же овладел собою. Я чувствовал себя сильнее; она ненавидит меня за то, что я сорвал с неё маску. Я прошептал:
— Молись!
Она взглянула на висевший в углу образ, но не имела сил перекреститься. Затем она прошептала, стуча зубами:
— Хорошо, я помолюсь, ты что? Зачем? — Она хотела было улыбнуться, но её стучавшие зубы выдали с головой её ощущения.
— Охо-ххо-хо! — я боюсь подавиться от хохота!
Она встала с постели, мельком взглянула на меня, но я догадался об её намерении. Ей хотелось скользнуть за дверь и запереть меня на ключ. Тогда я взял её за руки и посадил рядом с собою; в её груди что-то захлюпало, как у рыдающего ребёнка; она опустилась на пол, обняла мои колени и стала говорить и плакать.