— Как собаку выпорол и опосля того ноги себе целовать заставил, и я целовал, губы кусал, а целовал!
Старик передохнул; его седая борода дрожала.
— Без вины меня высек он, — заговорил он снова после продолжительной паузы, видимо, пытаясь осилить охватившее его волнение, — без вины, а для-ради своей барской прихоти! Но если бы даже и за дело — смел ли он! Человек, — вырвалось у него горделиво, — есть икона Господа Бога. В писаниях сказано: «Да будет человек по образу и подобию нашему!» А и Сам Господь Бог умел негодовать, например, Содомом и Гоморрою! А я — как я себя чувствовал, доченька, с той поры до теперешней, например, минуточки, до моих седых волос? Что скажешь, доченька? — вскрикнул он протяжно.
Плечи старика внезапно дрогнули.
— Слышишь ли ты меня, доченька? — вырвалось у него со стоном.
Наталья Николавна поднялась с кресла; лицо её было бледно до неузнаваемости; она двинулась к отцу.
— Слышу, батюшка!
Девушка обняла шею старика и, рыдая, припала к нему на грудь.
— Слышу, батюшка, — шептала она сквозь слезы, — слышу и понимаю, и теперь сама не хочу идти к палачам!..
Старик крепко приник к дочери. Наталья Николавна высвободилась из его объятий и вышла из кабинета. Ей надо было сказать Андрею Сергеичу своё последнее слово.