Вукол вспомнил и побледнел. Под этой самой берёзой три года тому назад он плакал и валялся в ногах жены. Он уже тогда подозревал жену в кое-чем и вымаливал у неё любви. Вукол говорил ей.
Он с малых лет не видел ласки и всю жизнь только и делал, что чеканил деньги. Из двух тысяч, доставшихся ему после отца, он начеканил двадцать. Он не брезговал никакими средствами, и люди презирали его. И он презирал людей. Купцы не пускали его дальше передней, и он допускал мужика только к себе на крыльцо. Но ему стало холодно, его сердце запросило ласки, и тогда он встретился с девушкой, у ног которой сложил свою буйную головушку.
Вукол снова смерил глазами берёзу. Если бы с ним был топор, он срубил бы её под корень и нащепал бы из неё лучин.
Он двинулся в путь, беспокойно озираясь и думая о жене: «Я убил её, потому что она клятвопреступница. Убил и люди простили меня».
— А Бог?
Вукол ясно услышал, что это шепнул орешник, росший сбоку, около дороги, дигилястый и чахоточный, как приезжавший на лето к о. Сергию семинарист. Вукол круто повернул от орешника в сторону, но старая растопыренная ветками сосна преградила ему дорогу. В то же время молодая берёзка, вся осыпанная снегом, как снегурочка, беспокойно затрепетала и стала ласкаться к веткам сосны, как испуганный ребёнок. Казалось, её испугал вид Вукола, и она просила у старой сосны защиты.
Вукол прошептал:
— Заговор! — и дикая злоба наполнила его сердце. Он, как кошка, прыгнул на середину дороги, поближе к орешнику и, злорадно сверкая глазами, переспросил побелевшими губами:
— А Бог?
Орешник шевельнулся, посыпал инеем, и Вукол снова услышал: