-- Господи, заступники, святые угодники!
Он перекрестился, опять сказал "Господи", сильно втягивая в себя воздух, и надел шапку.
-- О щах вот все, пузо прожорливое, думаешь, пищу горячую больно любишь, -- уже несколько снисходительней заметил Македон, пригибаясь и выходя из хаты.
III.
Бродяги снова очутились в лесу. Они пошли старым следом, хотя его уже сильно запорошило метелью. Они запускали руки в снег, разгребали его пальцами, как граблями, лазили на четвереньках, обшаривали каждый кустик, ощупывали каждый пенёк среди крутящегося снега и воющего ветра. С красными, остуженными руками и опухшими лицами, запорошенные с ног до головы снегом, они продолжали свои поиски с непоколебимым упорством, запуская одеревеневшие пальцы под прошлогодние листья, под коряги, в дупла и расщелины, туда, где кисета даже и не могло быть.
Уже в лесу совершенно стемнело, уже зимние сумерки быстро сменились ночью; уже в мутном небе блеснули тусклые звезды, и голодная волчица протяжно завыла под курившимся скатом гудевшего и свистевшего оврага, а они все еще продолжали свои поиски с неутомимой выносливостью и упорством.
Наконец, они поднялись с земли, охлопывая руками снег с дырявых боков своих полушубков, и долго безмолвно глядели в глаза друг другу. Их щеки и уши опухли от холода; они окоченели.
-- Нет кисета, -- наконец, выговорил Авенирка, -- что же нам, родимый ты мой, делать?
-- В баньку сходить, попариться! -- злобно крикнул Македон и двинулся вправо среди курившегося леса по их старому, полузаметному следу. Авенирка, по колени в снегу, виновато поплелся за ним.
-- Слушай, -- сказал он, нагнав Македона, -- идем искать дорогу в деревню.