Была осень; хмурый день стоял в полях, наполняя воздух слизью тумана; моросил дождик, мелкий и скучный; по дорогам стояли мутные лужи, и колеса проезжих телег шипели в вязких и липких колеях. Сыч, сгорбившись, как старик, шел деревней, ковыляя вывернутыми ногами. Порою он подходил к тусклому окошку, стаскивал с головы рваную шапчонку и тянул нараспев:
-- Подайте, Христа ради, убогому.
В одной избе отворилось оконце, и румяная баба протянула Сычу кусок хлеба. В этой бабе Сыч сразу узнал "востроглазую". У её груди был ребёнок. Сыч долго глядел на неё с просветлевшим лицом и, наконец, пряча поданный ломоть хлеба в намокший от дождя мешок . спросил:
-- Это твой ребёночек, востроглазая?
-- Мой, а что?
И баба ушла от окна вглубь избы.
А Сыч все стоял и чего-то ждал, пока мужичий голос не крикнул ему:
-- Ну, чего стоишь-то? Подали, -- и проваливай, голубок.
Сыч под моросившим дождём поплёлся к следующей избе; глаза его шибко заволакивало, и, когда ему подали там кусок хлеба, он не видел этого куска и продолжал тянуть нараспев:
-- Подайте, Хри-ста ради, у-бо-го-му!