Фадеев усмехнулся. -- Хитёр человек!
Между тем стук топора затих. Вукол даже вздрогнул от неожиданности. Его испугала мысль, что воришка успеет удрать с елками до его прихода. Он ускорил шаги и свернул на боковую дорогу.
Лес становился гуще, старые сосны и ели стояли не шевелясь, точно заколдованный; снег белел внизу на корягах буграми с черными отверстиями, напоминавшими звериные норы. Месяц еще не вставал, и мутные сумерки наполняли весь лес сизой мглою.
Было тихо; слышно было порою, как где-то на елке шевелилась полусонная птица, а внизу, под снегом, шуршал старыми листьями маленький зверок-горностай или ласка.
Скоро Фадеев вышел на поляну и увидел лохматую лошадёнку, сани, а в санях мужика в дырявой шапке; мужик уже почуял приближение Вукола и неистово нахлестывал кнутом заиндевевшие бока лошадёнки, чмокал губами и потрясал лыковыми вожжами. Зелёные елочки трепетали позади него в санях и махали ветками, точно прощаясь с лесом, как дети, увозимые от родителей. Фадеев пустился за санями, снимая на бегу долговязое ружье.
-- Стой! -- кричал он, помахивая ружьем. -- Стой, дурья голова; ишь каку моду взял, в чужом лесу елки рубить, сна на тебя нет, треклятый!
Вукол задыхался от быстрого бега и крика, и это раздражало его еще более. Но мужичишка неистовей заработал кнутом; срубленный елочки усиленней замахали ветками. Вукол пришел в дикое бешенство и закричал, потрясая ружьем:
-- Стой, анафемская душа! стой, или я из ружья пальну!
У него захватило дыхание; ему стало невмочь бежать за санями. Сани скрипели полозьями, ныряли по ухабам и уходили от Вукола, как от стоячего. Лошаденка, настегиваемая кнутом, бойко перебирала ногами, как меха раздувая впалые бока.
-- Стой! -- крикнул Вукол бешено.