-- Нѣтъ, отвѣчала Марья Васильевна тихо.
-- То-то и есть; кабы мать была, развѣ бы одну-то пустила? Какъ это можно дѣвкѣ одной жить!
Довольно долго еще старуха говорила на тэму неудобства одинокой жизни дѣвушки-учительницы, причемъ въ примѣръ приводилась Алена Петровна, которая, по словамъ старухи, совсѣмъ "завертѣлась". Марья Васильевна сидѣла какъ на иголкахъ.
Кончили, наконецъ, пить чай.
-- Здѣсь, что-ль, барышня, ляжешь, аль въ плетенкѣ? спросилъ Митрій, натягивая полушубокъ.
Марья Васильевна еще разъ окинула глазами избу.
-- Ужь лучше въ плетенкѣ, проговорила она.
-- Какое теперь спанье на дворѣ? заворчала старуха:-- дождикъ неравно пойдетъ... Ложись въ сѣняхъ, подъ пологомъ -- и мухи кусать не будутъ, и тепло... Я ужь въ избѣ со сторожемъ лягу.
Марья Васильевна послѣ нѣкотораго колебанія (ей не хотѣлось стѣснять старухи) согласилась и легла въ сѣняхъ.
Въ отворенную дверь слышалось, какъ лошади жевали сѣно, фыркая и побрякивая уздечками, какъ Митрій укладывался въ плетенкѣ спать, громко зѣвая и вздыхая. Вѣтеръ слегка шевелилъ солому на крышѣ. Сквозь щели крыши кое-гдѣ пробивался лунный свѣтъ и узенькими дорожками ложился по неровному сырому полу. Пропѣли пѣтухи. Марья Васильевна всплакнула подъ вліяніемъ первыхъ впечатлѣній деревенской жизни, но не успѣли еще слезы высохнуть, какъ уже и заснула.