Замечательно то, что, когда начали совершаться последние события2 и таким образ<ом> стало исполняться то, что он говорил о грядущем суде Божи<ем> над миром, по Апокалипсису, у Александра Матвеевича не заметно было ни капли эгоистического торжества; напротив, он говорил: "Не читай мне этого, это слишком тяжело -- я не могу слышать". До такой степени был он чужд эгоизма и преисполнен любви к человечеству.

Из письма от 31 мая 1871 г.

Я Вам говорила, кажется, что бумаги А. М. были рассыпаны и теперь я многих писем не нахожу, в том числе очень нужного письма намес<тника> Лавры Антония; оно показало бы Вам, как исказил все факты Гиляр<ов>3.

Кстати, позвольте восстановить один факт и рассказать то, что я слышала от А. М. Когда он представлял митрополиту свои письма к Гоголю, Филарет выражал ему сильное неудовольствие на такой предмет его занятий и на все доводы Александра Матвеевича говорил: это глупо, или это гордо, так что А. М. наконец замолчал и Филар<ет> с гневом сказал ему: "Почему же ты ничего не говоришь?" -- "Потому, что, сколько от меня зависит, -- отвечал А. М., -- я не хочу говорить ни глупых, ни гордых речей". Эти слова почему-то так подействовали на Филарета, что он вдруг смягчился, сказав ласково: "Ну, вот ты и осердился!" -- и стал обращаться уважительно с А. М. После этого А. М. сделался болен и оставался несколько недель в Москве, в больнице. По выздоровлении, прежде чем отправиться в Академию, он опять пришел к митрополиту. Филарет его принял необыкновенно ласково, провел с ним час-два в отечески-откровенной беседе, решительно отказываясь принимать других приходящих в это время; говорил с ним, как нежная мать, по выражению А. М., и в заключение сказал: "Я бы желал, чтобы ты сблизился с наместником Лавры, -- я напишу к нему об этом".

Вот когда начались известные отношения А. М. к Антонию. Уже после этого (не знаю, сколько времени спустя) А. М. стал заниматься Апокалипсисом, и Антоний не только <не> удерживал его, а, напротив, сочувствовал ему в этом его занятии и побуждал никак его не оставлять. Было у него объяснение и с Филаретом по поводу этого, которое он описал сам, и я Вам его послала. Но вскоре между ними произошло нечто, после чего последовал разрыв, после которого переменились к А. М. и отношения Филарета; вскоре его перевели в Казань. В этом разрыве не было вины никакой со стороны Алек. Матв. Это он говорил по совести. (Когда-нибудь, если угодно, я расскажу Вам поподробнее об отношениях А. М. к Антонию, да и об отношениях его ко многим другим; надо же когда-нибудь поставлять истину на свет Божий.) <...>

Еще к воспоминаниям. Однажды я спросила А. М., отчего он не отделывает своих сочинений и не заботится о слоге, тогда как мог бы писать красиво, если бы захотел. Он отвечал мне, что его направление совершенно новое в дух<овной> литературе. "Мое дело, -- объяснял он мне, -- пролагать новый путь, расчищая его от пней и кочек; тут уж не до красоты. Пусть другой кто, после меня, убирает и украшает мою дорожку".

-----

В ночь на 4 апреля 1866 г. (в этом году ведь был выстрел Каракоз<ова>?) -- ему виделся сон: он видел хор, поющий громкими и несколько дикими голосами угрозы кому-то смертию. Когда хор замолк и он стоял, смущенный этим пением, послышался тихий, успокоительный голос, как бы выходящий из глубины собственного сердца: "Мною царии царствуют"4 -- и еще: "Господь хранит царей"5, -- и другие под<обные> уверения, которых он не мог припомнить.

Из письма от 20 февраля 1872 г.

Относительно всего Вами вычеркнутого в этой последней части я совершенно с Вами согласна; но я нашла еще необходимым вычеркнуть слова, относящиеся к Апокалипсису. Это я сделала затем, чтобы отрывочными фразами не дать место праздному любопытству или, еще хуже, перетолкованию. В таких случаях Александр Матвеевич сам имел эти опасения и никому не давал читать своей рукописи об Апокалипсисе отрывками. Напр<имер>, сказанное относительно семи язв 6 может быть понято в смысле такого толкования, что наступили последние времена и близится кончина мира, -- толкования, довольно распространенного между некоторыми и совершенно чуждого Александру Матвеевичу, который всегда говорил, что этого никому не дано знать, и даже надеялся и всей душой верил, что настанут лучшие дни, находя поддержку этой своей вере в Апокалипсисе, как он его понимал. Вот почему я нашла нужным вычеркнуть слова относительно Апокалипсиса -- отрывочные слова, которые могут дать место недоразумению и таким образом бросить тень на его образ и миросозерцание.