Мы беспрепятственно поднялись на гребень. Вершина его была сплошь застроена. Каждая усадьба, как и в других селениях, огорожена забором, внутри которого находились дома и отлично обработанные поля. Среди усадеб шла обсаженная деревьями дорожка. Невдалеке на холме виднелась небольшая роща высоких деревьев. Рядом с ней был большой дом, около которого столпились туземцы. Мы без выстрелов надвигались на них, и, когда приблизились на несколько сот шагов, они побросали свое оружие и, подняв руки к небу, по-видимому, просили о пощаде, крича нам: "Халио! Халио!"
Отряд наш остановился. Мы знаками стали приглашать толпу приблизиться. Чтобы окончательно уверить туземцев в нашем миролюбии, я приказал всем сесть и, сорвав пучочек травы, стал показывать его туземцам. Тогда одни, сложив руки на груди, а другие, схватившись рукой за то же плечо, что и рука, держа ее как бы на весу, нерешительно подошли к нам, повторяя все время: "Халио!" -- и в 15 шагах перед нами сели на корточки.
Начались переговоры, какие, вероятно, редко случались в военной истории. Должно быть, так же происходили они во времена Христофора Колумба и Кортеца в Америке. Ни языка гимиро, ни языка шуро туземцы не понимали и только мычали в ответ на все наши вопросы.
Большой дом на холме принадлежал, вероятно, начальнику племени, и я хотел узнать, находится ли он здесь, перед нами, или отсутствует. Всячески старался я объяснить свою мысль, но мои попытки были напрасны. Рядом со мной, отдельно от остальной толпы, стояли, дрожа от страха и изображая своими руками виноградный листик, четыре переговорщика. Наконец я встал и направился к большому дому. Переговорщики заволновались и, став передо мной, как будто просили, чтобы я не шел туда. Теперь уже нетрудно было дать им понять наше желание видеть того, который находится в этом доме, самого большого человека. Туземцы поняли, что-то радостно замычали и, попросив меня сесть, побежали в дом. Через несколько мгновений оттуда вышла вереница людей, несших на головах несколько больших тыкв, наполненных густейшим пивом -- турча, небольшой слоновый клык, несколько кур, несколько пакетиков меду, завернутых в банановые листья, свертки табаку и в довершение всего тащили за собой собаку. Эти дары присылал нам царек -- Койс, как не переставал называть его, передавая дары, один из переговорщиков. Мы приняли приношения, но собака, к ужасу туземцев, вырвалась и убежала. Ее бросились ловить, но безуспешно, и взамен бежавшей нам принесли из дома двух щенят. Наконец показался сам царек, высокий, толстый, лысый старик, так же как и его подданные, голый и разукрашенный большим числом браслетов на руках и ногах. Он спокойно, исполненный чувства собственного достоинства, подошел к нам и сел напротив на корточки. Переговорщику он приказал поцеловать мне руку. Тот, подойдя ко мне, хлопнул сначала в ладони и, взяв мою руку в обе свои, повернул ладонью вверх и поцеловал, широко раскрыв при этом губы. Царек говорил: "Халио! Халио!" -- я вслед за ним повторял: "Халио! Халио!" А абиссинцы хлопали туземцев по плечу, и между ними вскоре установилась самая тесная дружба. Из дома царька принесли еще дополнительные дары -- несколько пакетиков имбиря [вероятно, одно из любимейших лакомств]. Я взял кусочек, откусил половину, а другую дал Койсу. Мы объяснили, как могли, чтобы нам на бивак доставили продовольствия, и затем спустились с гребня к ранее разбитому биваку.
Абиссинцы были в восторге от туземцев. "Какие же это шанкала [негры], -- говорили они, -- хоть и голые, а совсем народ образованный. И царя своего уважают, и дома хорошо построены, и покориться сумели. Настоящие шанкала разбежались бы, как звери, и погибли бы до последнего человека, не додумавшись до того, что лучше покориться добровольно. Вот только зачем они собаку нам подарили, или они, подлецы, думают, что мы их едим, или сами они их едят, может быть..." Меня это обстоятельство тоже удивляло. Было ли в дарении собаки какое-нибудь символическое значение или действительно туземцы употребляют их в пищу, мне так и не удалось выяснить.
Жители этих гор не походят ни на одно из известных мне племен. Я почти не заметил в них ничего общего с неграми. Черты лица красивые и правильные, высокий лоб, форма черепа продолговатая; глаза выразительные, осмысленные. Все большого роста, крепкого сложения, с сильно развитой мускулатурой; большие заскорузлые руки хлебопашцев говорят о трудолюбии этого народа. Волосы у некоторых отпущены до плеч и свиты в маленькие космочки, у иных коротко острижены или взбиты кверху и обсыпаны пеплом. Совершенно голые, как я уже сказал, мужчины разукрашены большими браслетами из железа, слоновой кости, очень редко из меди. У одного на локте я заметил большой железный браслет, к которому был прикреплен торчащий назад маленький клык слоненка. У воинов правая часть груди и рука татуированы, для чего проведено несколько глубоких надрезов в виде прямых параллельных линий с узорчатым бордюром внизу. Операция эта, должно быть, очень мучительная и производится, как я потом узнал, раскаленным ножом. Я видел одного воина, недавно нататуировавшегося. Надрезы у него были ярко-красные, и казалось, что у него со всей руки содрали кожу... Край уха у всех широко прорезан, и в него вставлены большие деревянные или каменные серьги в виде диска, дюйма 1 1/2 в диаметре. На головах некоторых повязки из шкуры обезьяны, у других шапочки из кожи того же зверя. У многих посередине лба я заметил особое украшение. В волосы спереди вставлена деревянная шпилька, а к ней прикреплена красная шкурка, снятая с головы хорошенькой птички. Может быть, это какое-нибудь боевое отличие.
Вооружение состоит из большого копья и круглого кожаного щита.
Язык изобилует свистящими зубными звуками: т, ц, с; произношение походит на язык гимиро, но они друг друга не понимали и даже не знали никогда о существовании друг друга.
Культура описываемых туземцев гораздо выше, чем у их соседей шуро. Дома куполообразной формы, отлично построены. Поля очень глубоко вскопаны и хорошо обработаны; засеяны по большей части известными в Эфиопии хлебами. Существует и скотоводство. Из ремесел очень распространено кузнечное. Железные изделия оказались отлично выделанными; почти в каждом доме мы находили кузнечные инструменты.
Пища главным образом жидкая. Приготовление хлеба либо квашеного, либо пресного им, по-видимому, неизвестно, и вместо него они пьют очень густое кисловатое питье, сделанное из муки и зерен разных хлебов. Похоже оно не то на квас, не то на пиво [называется турча], очень вкусно, замечательно питательно и не действует опьяняюще.