Я положил Киру спать в моей палатке, рядом с моей постелью, а к дверям приставил караул. Кира снял с себя подаренные ему расом штаны и, свернув их в комочек, положил под голову, покрылся подаренной ему шаммой и через несколько минут захрапел...
19 февраля. Проснувшись утром, я увидел на том месте, где спал Кира, только его штаны и шамму. Кира бежал! В его побеге был виноват я со своей неуместной сентиментальностью. Как бы то ни было, без Киры отряд был в очень затруднительном положении, и я решил попытаться найти и вернуть Киру. Он, наверное, скрылся у Койса. Надо поехать к Койсу и потребовать его выдачи. Отряд еще не выступал, когда я взобрался на горы Беру. За мной шли мои три оруженосца: присоединился также Ато-Баю со своим оруженосцем, увидавший меня, когда я проезжал мимо его палатки. Солнце еще не всходило, когда мы поднялись на гребень и подъезжали к дому царька. Несмотря на ранний час, там уже толпилась масса народа, и странно: мирные, дружественные беру были теперь поголовно вооружены копьями и щитами. Уж не поднял ли Кира все население какой-нибудь сочиненной им басней? По всем дорожкам спешили к дому царька запоздавшие воины и, завидя нас, скрывались за домами и деревьями. Я направился прямо к толпе. Оттуда послышались возгласы: "Халио! Халио!" -- и передовые стали прятать оружие. Навстречу выбежал Койс. Я стал объяснять причину моего прихода и требовать немедленно выдачи Кира. Койс что-то промычал в ответ, быстро побежал в дом и через несколько минут вернулся одетый в пожалованный ему накануне костюм, думая, должно быть, что это было именно то, чего я от него требовал. После долгих объяснений он меня наконец понял и, указывая на восток, сказал, что Кира у Кияса, другого царька беру. Тогда я потребовал, чтобы мне привели Киру, вошел во двор дома царька и сел там, показывая, что не уйду, пока не явится Кира.
Двор представлял из себя круглую площадку, шагов сорок в диаметре, огороженную высоким плетнем, к его южной стороне прилегал высокий дом со свешивавшейся до полу крышей и низенькой, плотно закрытой дверью. Посредине был устроен навес для скота, и под ним стояло несколько отличных коров. Направо от дома было отведено место для жертвоприношений, о чем свидетельствовала куча пепла, в которой был зарыт большой слоновый клык, а рядом лежала большая четырехугольная каменная плита, на которой сохранились следы выливаемого во время жертвоприношений пива. Жилище царька, по-видимому, считалось священным. Там, кроме нескольких стариков, никого не было, и мое присутствие тут, кажется, чуть ли не осквернявшее верховные права их вождя, приводило народ в ужас.
Туземцы сильно шумели за оградой и живо о чем-то толковали. Несколько стариков подошли ко мне, что-то объясняя, но я настойчиво повторял слово "Кира", требуя, чтобы мне его привели. Они показывали на восток, по-видимому, говорили, что Кира у Кияса и что сами они привести его оттуда никак не могут. Тогда я решил идти к Киясу и, взяв царька за руку, приказал вести меня туда. Он повиновался. Я сел на мула, Койс с десятком туземцев пошел впереди. Шагах в двухстах за нами, крадучись за кустами, двигались все собравшиеся к дому царька воины. Некоторых из них, чересчур открыто осмелившихся показываться перед нами с оружием в руках, я лично обезоруживал или приказывал моим ашкерам отнять копья. Ато-Баю и мои оруженосцы были встревожены поведением туземцев и не переставали уговаривать меня не доверяться дикарям. Они ожидали каждую минуту нападения, и в виду этого ружья были заряжены, курки взведены и между пальцами левой руки было наготове по несколько патронов... Я не менее их понимал опасность положения, но чувствовал, что тронуть нас туземцы не посмеют, несмотря на нашу малочисленность.
Кияс жил внизу по долине, верстах в пяти от дома царька, но дойти туда нам не пришлось, так как в это время поднявшиеся на гребень наши войска завязали жаркий бой с соседним племенем гapo. Невдалеке вдруг затрещали их выстрелы. Койс страшно перепугался, затрясся весь от испуга, вырвался вдруг от державшего его ашкера и бросился бежать, а с ним и все его спутники. Это было сигналом к общей панике туземцев. Ловить бежавшего царька теперь было бесполезно: все равно живым он нам в руки не дался бы, убивать же его совсем не входило в мои намерения. Поэтому, когда один из ашкеров прицелился и готов был спустить курок, я [к счастью, вовремя] остановил его. Розыски Киры, конечно, не могли повести теперь ни к каким результатам. Оставалось, как ни печально было, отказаться от этого намерения и возвратиться к отряду. Я направился в Касси, где шел кровопролитный бой.
Еще накануне я предчувствовал, что если завяжется бой с гapo, то абиссинцы, ввиду неопределенности границ, перейдут и в мирную, ни в чем не повинную землю Касси, предупреждал об этом раса и уговаривал его принять меры. Он действительно оградил заставами путь к Беру, но думал, что окажется возможным пройти Касси, не причинив вреда ее жителям, собрав предварительно весь отряд в Гаро, что, как видно, ему не удалось. Пограничный лес, в котором скрылась масса туземцев, был окружен абиссинцами, буквально избивавшими врагов. Со всех сторон раздавались выстрелы, мимо ушей то и дело жужжали пули, повсюду лежали окровавленные трупы дикарей, среди которых попадались и абиссинские. Вид трупов с громадными ранами был ужасен. Не было почти такого, на котором не зияли бы следы сабельных ударов, так как пристреленного туземца почти всегда прирезывали еще шашкой. Порой попадались и раненые. Как теперь помню одного из них. С распоротым копьем животом и вывалившимися кишками он еще в сознании молча смотрит на проезжающих. Видно, как сильно он страдает, но не издает ни звука...
На полянке, где мы так недавно еще мирно пили турчу и я показывал дикарям поражавший их блестящий компас и часы, лежали замертво павшие царек Касси и главные представители племени... Они, вероятно, вышли навстречу абиссинцам, но те не поняли их миролюбивых намерений и всех перестреляли...
Теперь рас был не в силах остановить кровопролитие; войсками овладела жажда крови и убийства. Не жалели не только людей, но и животных [Делали это, впрочем, не абиссинцы, а иррегулярные солдаты раса, дикие куло.], трупы которых с перерезанными шеями массами валялись на дороге. Только женщины и дети избегали смерти, и их забирали в плен.
Главнокомандующий был глубоко огорчен происшедшим. Он чуть не плакал от жалости и ехал молча, закрыв себе лицо шаммой. Сопровождавшие его офицеры тоже были сконфужены, всем было тягостно, неприятно.
По трудному спуску мы спустились к р. Кори и стали на берегу ее биваком. Мало-помалу стал собираться отряд. Принесли нескольких раненых, которым я сделал перевязки. Солдаты гнали перед собой скот и пленных.