Во всѣхъ этихъ попыткахъ критики, а еще болѣе въ послѣдующихъ, разумѣется, не обходилось дѣло безъ укоровъ по адресу невѣрно понятаго писателя. Тотъ ставилъ ему на видъ "безцѣльность творчества", этотъ негодовалъ на "предвзятость идей" его, иной просто-таки объявлялъ ретроградомъ за отреченіе отъ всякой фальши цивилизованной жизни и за сочувствіе людямъ, не тронутымъ этой фальшью. Такіе укоры дѣлались чаще и произносились смѣлѣе по мѣрѣ возрастанія литературныхъ успѣховъ Льва Толстого. Газетные и журнальные кудесники видѣли въ "Войнѣ и Мирѣ" проповѣдь "дикаго, чисто-восточнаго фатализма". Романъ "Анна Каренина" внушалъ этимъ вершителямъ обвинительнаго приговора надъ независимымъ писателемъ "положительное омерзеніе", ибо въ романѣ усматривалось ими лишь "безсмысленное и безцѣльное созерцаніе красотъ природы ради одного только слащаваго умиленія передъ ними". Находились и такіе моралисты-критики, что причисляли Толстого къ разряду художниковъ, "способствующихъ пониженію нравственнаго уровня въ обществѣ", а самый романъ "Анна Каренина" именовали "эпопеей барскихъ амуровъ", проникнутой "внутренней безнравственностью.
Да и одни-ли журнальные цѣнители проявляли тутъ свою проницательность? Съ ними оказывались солидарными литературные сверстники Толстого, считающіеся авторитетами но части художественной критики. Тургеневъ находилъ, напримѣръ, что романъ "Война и Миръ" слабъ "исторической стороной" и "психологіей". "Исторія его -- фокусъ, битье тонкими мелочами по глазамъ; психологія -- капризно-однообразная возня въ однихъ и тѣхъ же ощущеніяхъ". Объ "Аннѣ Карениной" отзывъ Тургенева еще рѣзче. Дважды въ "Письмахъ" его находимъ упоминаніе объ этомъ. "Въ "Аннѣ Карениной" онъ (Толстой) а fait fausse route: вліяніе Москвы, славянофильскаго дворянства, старыхъ, православныхъ дѣвъ, собственнаго уединенія и отсутствіе настоящей, художнической свободы. Вторая часть просто скучна и мелка, вотъ что горе!" На 260 стр. тѣхъ же "Писемъ" читаемъ: "Анна Каренина" мнѣ не нравится, хотя попадаются истинно великолѣпныя страницы (скачка, косьба, охота). Но все это висло, пахнетъ Москвой, ладаномъ, старой дѣвой, славянщиной, дворянщиной и т. д." Вообще, въ обоихъ великихъ твореніяхъ и генералы литературные, и вторившіе имъ подпоручики, привыкшіе одобрять въ художественныхъ произведеніяхъ лишь политическія тенденціи, не найдя этихъ тенденцій по своему вкусу, снисходительно признавали заслуживающей вниманія одну описательную сторону "Войны и Мира" и "Анны Карениной". "Скачка, косьба, охота" -- въ послѣднемъ романѣ, "бытовое, описательное, военное" -- въ первомъ -- вотъ на что допускалось безподобное мастерство Толстого. А то" что составляетъ "душу живу" этихъ произведеній, оставалось какъ-бы скрытымъ отъ критиковъ.
Послѣ "Анны Карениной" представился новый поводъ къ суду надъ Толстымъ.
На основаніи личнаго опыта и глубоко человѣчныхъ побужденій своего золотаго сердца, дерзнулъ онъ отнестись отрицательно въ современной педагогіи и въ такъ называемой "новой школѣ", проглотившей нѣмецкій аршинъ и копающейся въ нѣмецкой пыли. И тутъ-то поднялась тревога. Гг. педагоги, отъ мала до велика, стали вопить на писателя, вторгшагося въ ихъ "спеціальность", сравнивали его съ "сапожникомъ, пекущимъ пироги", совсѣмъ позабывъ или, точнѣе, не пожелавъ узнать, что этотъ "сапожникъ" въ дѣлѣ воспитанія былъ гораздо болѣе на своемъ мѣстѣ, нежели они, считавшіе себя пирожниками по профессіи, а на повѣрку занимавшіеся качаньемъ сапоговъ. Раздраженіе или самомнѣніе помѣшало возмутившимся педагогамъ признать, что русскій писатель открылъ цѣлый міръ богатой, внутренней жизни дѣтей, міръ, остававшійся до него невѣдомымъ. По весьма справедливому замѣчанію одного изъ нашихъ критиковъ, вообще несклоннаго раздѣлять мнѣнія Толстого, "ни общество, ни литература наша, конечно, никогда не забудутъ великихъ педагогическихъ заслугъ Толстого". Онъ проникъ въ самые сокровенные уголки дѣтскаго міра и, вѣроятно, "не одинъ разъ придется всякому учителю и наставнику, понимающему свое призваніе, справляться съ открытіями Толстого для того, чтобъ провѣрить свои планы образованія и уяснить многія загадочныя проявленія дѣтской воли и души".
И что-же получилось изъ всей этой кутерьмы пересудовъ писателя? Въ лучшихъ случаяхъ каждый хотѣлъ видѣть въ дѣятельности его торжество собственной теоріи, оправданіе личныхъ своихъ взглядовъ и тенденцій, а тутъ, какъ-будто нарочно, этотъ писатель съ каждымъ новымъ изъ своихъ созданій разочаровывалъ надежды всякихъ односторонностей и личныхъ воззрѣній. Его дѣятельность шла въ разрѣзъ съ теоріями, не отвѣчала тону ни западниковъ нашихъ, ни славянофиловъ, не приходилась по мѣркѣ разнымъ классификаціямъ, по которымъ привыкли дѣлить русскихъ писателей. Для него какъ-будто не существовало прошлаго- Онъ никому не подражалъ, не былъ причастенъ, какъ замѣтилъ еще Дружининъ, ни къ одному изъ грѣшковъ россійской словесности, ни въ ея общественному сантиментализму, ни въ ея робости передъ новыми путями, ея стремленію въ отрицательному направленію, и всего менѣе въ: отжившему дидактическому педантизму. Къ Толстому въ высшей мѣрѣ примѣнима заповѣдь Пушкина настоящимъ поэтамъ:
Дорогою свободной
Иди, куда влечетъ тебя свободный умъ.
И Л. Н. Толстой, дѣйствительно, шелъ своей свободной дорогой въ теченіе всей своей литературной карьеры. Въ его лицѣ русской критикѣ пришлось вѣдаться съ небывалой независимостью, съ литературной самостоятельностью, не знающей себѣ предѣловъ, съ свободой творчества, съ изумительной устойчивостью противъ литературныхъ традицій, съ необычайной прямотой и искренностью, съ серьезнымъ взглядомъ на жизнь, съ нравственной стойкостью. Эти качества человѣка были постоянно одинаковы во всѣ періоды дѣятельности Льва Толстого и дополнялись качествами великаго художника: самобытной силой фантазіи, могучимъ анализомъ, эпическимъ спокойствіемъ въ пріемахъ творчества, невѣдомымъ до него художническимъ безстрастіемъ въ отношеніи къ своимъ типамъ и героямъ, которые писались безъ прозрачныхъ диѳирамбовъ и предвзятыхъ обобщеній, не для превознесенія или намѣреннаго приниженія какихъ-либо принциповъ или тенденцій.
Наша присяжная критика и не пыталась никогда взвѣшивать въ полной совокупности всѣ перечисленныя качества такой исполинской личности. Пробовалъ было г. Страховъ, вскорѣ послѣ появленія е Войны и Мира" указать на "безцѣнныя откровенія души человѣческой" въ этомъ романѣ, на художественную его высоту, на его общечеловѣческое значеніе. Но этого критика тогда осмѣяли жестоко. И, несмотря на изученіе Толстого со всевозможныхъ точекъ зрѣнія, въ итогѣ сущность его художественно-литературной и общественной дѣятельности осталась неразъясненной.
Надо-ли послѣ того удивляться толкамъ, какіе вызваны у насъ съ недавняго времени однимъ изъ послѣднихъ произведеній Толстого, извѣстнымъ публикѣ и по иностраннымъ переводамъ, и по рукописнымъ экземплярамъ, и по выдержкамъ, проникавшимъ на столбцы русской печати? Сколько великодушныхъ сожалѣній, сколько презрительныхъ насмѣшекъ возбудила "Исповѣдь" Льва Николаевича. Толстой-де "промѣнялъ положеніе художника на роль маленькаго іересіарха", сокрушаются беллетристы, по ихъ собственному признанію, видящіе въ искуствѣ и поэзіи источникъ лишь "извѣстныхъ пріятныхъ впечатлѣній", иначе сказать,-- проводникъ мелкаго реализма, неоживленнаго дѣятельной или хотя-бы дѣльной мыслью. Толстой-де "усвоилъ ложную точку зрѣнія", "дошелъ до геркулесовыхъ столбовъ", онъ "гоняется за своей собственной тѣнью". Другіе вторятъ этимъ опечаленнымъ господамъ, скорбя о "мистицизмѣ" писателя, о томъ, что для него наступила пора безсилія, творческаго истощенія. Иные даже почему-то оскорблены "Исповѣдью" и, какъ было въ позапрошломъ году съ г-жей Кохановской (нынѣ покойной), злобно издѣваются надъ этимъ произведеніемъ, въ ихъ глазахъ достойнымъ чуть-ли не анаѳемы. Находятся, наконецъ, господа психіатры, ни мало не обинуясь и не смущаясь, пресерьезно объявляющіе автора "Исповѣди" съумасшедшимъ. Словомъ, исканіе геніальнымъ писателемъ успокоенія въ безмятежномъ мирѣ души, подтверждаемое "Исповѣдью", приравнивается въ развалинамъ человѣка, которому не суждено возродиться, подобно Алексѣю Александровичу Каренину, нашедшему себѣ успокоеніе въ мистицизмѣ отъ семейнаго горя.