Передвинувшись впередъ на разстояніе около мили, атакующіе открываютъ на ходу бѣшенный огонь и заставляютъ непріятеля отступить. Въ это время вниманіе всѣхъ привлекаютъ небольшой трехтрубный крейсеръ, быстро вынырнувшій откуда-то изъ средины нашей эскадры и, какъ стрѣла, помчавшійся на японцевъ. Впереди всѣхъ, подъ усиленнымъ огнемъ противника, онъ молніей проносится вдоль непріятельской позиціи, бѣгло обстрѣливая ихъ правымъ бортомъ. Слышно, какъ трещатъ его орудія, точно выбиваютъ мелкую-мелкую барабанную дробь. Въ концѣ линіи судовъ крейсеръ стремительно поворачиваетъ и, паля лѣвымъ бортомъ, возвращается обратно. Крейсеръ этотъ -- "Новикъ". Послѣ перваго маневра командиръ продѣлываетъ такую же атаку вторично, но уже не такъ удачно. На поворотѣ, когда, боясь попасть подъ огонь русскихъ же баттарей, "Новикъ" пошелъ медленнѣе, непріятельскій снарядъ угодилъ ему съ правой стороны въ кормовое отдѣленіи, и крейсеръ сразу осѣлъ.
Всѣ затаили дыханіе, ожидая, чѣмъ окончится эта беззавѣтно удалая атака. Но не прошло нѣсколькихъ секундъ, какъ "Новикъ" съ прежней рѣзвостью помчался къ нашей эскадрѣ, не переставая осыпать японцевъ снарядами. На кормѣ возилась куча матросовъ, подводя, очевидно, пластырь.
Видя безуспѣшность боя и понеся, надо думать, значительныя потери, непріятель началъ отступленіе. Послѣдніе выстрѣлы затихли.
Къ вечеру Артуръ совершенно преобразился: ни обычной сутолоки и шума, ни яркаго освѣщенія оконъ, ни многолюдной толпы. Рѣдкіе извозчики ѣдутъ безъ фонарей. Городъ объявленъ въ осадномъ положенія.
Изъ письма одного изъ участниковъ Портъ-Артурскаго боя, получившаго "боевое крещеніе" на "Электрическомъ утесѣ", "Русск. Вѣд." напечатали слѣдующее:
"5-го февраля... Почему я лежу въ госпиталѣ? 29-го января въ Портъ-Артурѣ разыгралась страшная пурга. Я бѣжалъ на батарею "по тревогѣ", но на дорогѣ, если такъ можно назвать тропинку, вьющуюся между оврагами и заваленную канями, было темно: я не замѣтилъ, что слишкомъ близко бѣгу отъ обрыва, какъ бѣшеный напоръ вѣтра сбросилъ меня внизъ болѣе чѣмъ съ саженной высоты. Я упалъ грудью и разбился. Но знаете, что, когда играютъ нервы, всякая боль не ощутительна. Я поднялся на батарею, выдержалъ безсонную ночь, третью по счету и боль утихла. 1-го февраля за отличіе (не думайте, что хвастаюсь,-- пишу и краснѣю) меня назначили командовать отдѣльнымъ укрѣпленіемъ,и 1-го и 2-го февраля я неустанно вооружалъ его пушками, и окопы насыпалъ, и рвы копалъ и проч., и когда наконецъ донесъ, что укрѣпленіе готово къ бою, почувствовалъ, что со мной творится неладное. Я было отнесъ это къ усталости, ибо буквально съ 27 января до 2 февраля не спалъ ни одной ночи, a питался одному Богу извѣство какъ, но нѣть,--боли начались очень сильныя и вотъ меня отвезло начальство въ госпиталь, гдѣ и пишу вамъ. У меня, какъ говорятъ въ народѣ, отбито "нутро". 27-го января я былъ на знаменитой баттареѣ Электрическаго утеса, мрачнаго бѣльма на японскомъ глазу, я получилъ "боевое крещеніе" и орденъ. Это -- первая награда въ числѣ еще немногихъ другихъ, выданныхъ моимъ товарищамъ съ начала японской войны; ею можно гордиться. Наша бѣдная баттарея совершенно была засыпана осколками. Снаряды лопались съ адскимъ грохотомъ. И знаете, ничто не волновало, только зубы разболѣлись: должно быть, нервы ушные были очень потрясены; но чувство среди этой смерти испытывалось странное. Спокойствіе, да еще такое сладкое, не то истома, не то нѣга,-- просто прелесть, что за чувство! A что касается смерти, такъ ея совсѣмъ не было. Какъ только разорвалась первая бомба, на нашей батареѣ, сразу схлынуло все, -- и думы, и печали, и радости, -- и осталось впечатлѣніе неизъяснимаго, сладкаго покоя; оно продолжалось до конца. A картина была очень грандіозная. Яркій день. Тепло. Море спокойно, чуть переливаетъ свѣтлыми фонами. Вдали марево; для глаза чудится колыханіе воздуха. Вотъ показались вдали точки. Растуть и близятся. Одна, двѣ, три... пятнадцать. Точечки превращаются въ полоски, ближе, ближе... стали изъ сѣренькихъ коричневыми. Еще далеко -- 15 верстъ, 12, 11, 10, 9 верстъ... Бѣленькій клубочекъ... Бумъ... Ждемъ,-- съ любопытствомъ ждемъ,гдѣ упадетъ снарядъ. Наша баттарея виситъ надъ бездной, въ 40 саженяхъ надъ моремъ. Подъ ногами адмиральскій броненосецъ "Пересвѣтъ". Трахъ!-- передъ его бортомъ. Столбъ водяной пыли, переливаясь на солнцѣ, обливаеть палубу. На ней засуетились моряки. Второе облачко. Гдѣ-же ты? Надъ головой загудѣло. Трахъ! -- Сзади, въ гору, страшный взрывъ. Третье облачко. Самая жуткая минута. Въ эти мгновенія я пережилъ многое. Тѣла не чувствуешь,-- оно стало невѣсомое; на сердцѣ истома, a въ головѣ вопросъ: "вѣдь, если правильно стрѣляютъ, -- прямо въ вашу батарею"... Сначала непріятельскій снарядъ не долетаетъ, затѣмъ перелетъ, затемъ разницу между двумя предѣлами дѣлимъ пополамъ, и снарядъ падаетъ въ середину. Это вѣдь и у насъ, и у японцевъ,-- у всѣхъ одинаково и называется "нащупать цѣль" и уже при найденномъ прицѣлѣ засыпать мѣстность снарядами. Представьте наше положеніе!.. Трахъ! -- и прямо въ скатъ нашего утеса. И этотъ выстрѣлъ послужилъ сигналомъ для насъ. 10 береговыхъ батарей и 12 судовъ отвѣтялв на привѣтствіе. Что тутъ началось, трудно описать. Море бѣлое прямо кипѣло подъ снарядами; команды не слышно: кричишь до хрипоты въ ухо солдатамъ и чувствуешь, что перекричать стихійную силу невозможно. Въ этомъ сраженіи извергало смерть болѣе 150 громадныхъ орудій. Дымъ, паръ, пыль, какой-то дикій ревъ,-- словомъ, непонятная, дикая какофонія не менѣе дикой оргіи. Вдругъ раздался отчаянный стонъ -- это осколкомъ оторвало носъ солдату. Кровь, санитары съ носилками... Чувствую, что меня трогаютъ за плечо. Оборачиваюсь -- блѣдный солдатъ. Губы дрожатъ. Видно, что что-то силится сказать, да губы не слушаются. Показываетъ пальцемъ внизъ. Я сразу понялъ, что что-то тамъ случилось. У меня подъ горой стояла небольшая батарея скорострѣльныхъ пушечекъ, очень маленькихъ и такихъ изящныхъ. Но эти малыя созданія въ одну минуту могуть извергнуть 60 картечей, то есть 60x200= 12,000 пуль; они служатъ защитой противъ десанта. Бѣгу внизъ, a тамъ оргія въ полномъ разгарѣ. Снаряды лопаются, словно ракеты на праздникѣ; осколки свистятъ, шипятъ, звенятъ; дымъ, гарь, комья земли. Прибѣгаю на свою баттарею и вижу печальную картину. Тамъ сведи орудій и людей разорвался снарядъ. Одинъ солдатъ лежитъ съ выпавшимъ желудкомъ, другой съ разбитой головой, третій съ помощью двухъ товарищей бредетъ: у него три осколка вонзились въ черепъ. Одно орудіе (стальное) сломано, словно это соломинка. Печальная, суровая картина, и кровь, кровь вездѣ... Распорядился убрать убитыхъ, a самъ на батарею вверхъ. Тамъ попрежнему адъ... Всему есть конецъ. Пришелъ конецъ и бою. Японцы отступили. Дымъ разсѣялся, солнце вновь заиграло, но надъ чѣмъ! И сразу упали нервы...
Пріѣхалъ генералъ Стессель, командующій войсками, и поздравилъ съ боевымъ крещеніемъ и наградой. Командиръ батареи получилъ Георгія... А теперь вотъ лежишь въ госпиталѣ, и горько, и обидно, и досадно.