Нужно ли прибавлять, что эта смѣшанная роль пророка и буффона, эти выдѣланныя эксцентричности, производятъ скорѣе впечатлѣніе, будто ими авторъ пользуется, чтобъ обратить вниманіе на себя, чѣмъ впечатлѣніе дѣйствительнаго убѣжденія? Съ самаго начала своей литературной каррьеры Карлейль не писалъ такъ. Въ его "Жизни Шиллера" обыкновенные англійскіе обороты. Если по его первымъ литературно-критическимъ статьямъ и можно отчасти предугадать, что выйдетъ потомъ изъ писателя, все же онѣ не выказываютъ отличій отъ обыкновенно употребительнаго языка. Но "Sartor resartus", который принадлежитъ почти къ той же эпохѣ, уже обнаруживаетъ странности. Съ тѣхъ поръ авторъ начинаетъ пользоваться излюбленной имъ манерой писать, которая имѣетъ двойную выгоду, будучи легче самой простѣйшей формы и возбуждая любопытство публики. Его "Французская революція" (1837 г.) представляется уже совсѣмъ скроенной по особой мѣркѣ.
Вліяніе Карлейля, какъ писателя, измыслившаго свою манеру писать, было велико. Онъ вызвалъ цѣлый рядъ подражателей, которые, впрочемъ, вмѣсто того, чтобы заботиться о дѣльности и логичности своего изложенія, больше кичились своей виртуозностью или эффектами шарлатанскаго стиля. Не избѣгли соблазна въ этомъ отношеніи и великіе таланты въ Англіи. Рускинъ, напримѣръ, какъ и самъ Карлейль, кончилъ тѣмъ, что перешелъ отъ исключительнаго стиля къ странному, и отъ аффектаціи дошелъ до мистификаціи.
Вліяніе философскихъ взглядовъ Карлейля было не меньше, чѣмъ и его литературная дѣятельность, но оно было болѣе спасительно и благотворно. Имя Карлейля останется навсегда въ исторіи мысли въ Англіи. Онъ намѣтилъ рѣзко стезю своихъ воззрѣній. Какъ, не смотря на недостатки своего стиля, онъ въ сущности былъ артистомъ, также точно, не взирая на претендательность его сентенцій, онъ былъ если не философомъ, то, по крайней мѣрѣ, дѣйствовалъ на формировку умовъ. Короче сказать, если бы требовалось общимъ образомъ опредѣлить моральное и интеллектуальное вліяніе Карлейля, мы бы замѣтили, что Карлейль въ особенности служилъ тому, чтобы порвать и раздвинуть путы, въ которыхъ загрузла мысль его согражданъ. Слушая, какъ онъ безпрерывно твердилъ о божествѣ и вѣчности, о тайнѣ и обожаніи, въ немъ начинали видѣть провозвѣстника болѣе высокой и широкой религіи, сравнительно съ ходячими вѣрованіями. Съ тѣхъ поръ умозрѣніе проложило въ Англіи новую дорогу. Всемірныя тайны Карлейля смѣнились точными изысканіями, строгими изслѣдованіями и опредѣленіями. Неизвѣстно, отдавалъ ли себѣ отчетъ въ этомъ самъ Карлейль, но во всякомъ случаѣ онъ достаточно прожилъ для того, чтобы видѣть свое вліяніе исчерпаннымъ, свою роль въ качествѣ учителя устарѣлой.
Вышеприведенныя воспоминанія г-жи О. К. содержатъ въ себѣ нѣсколько данныхъ, подтверждающихъ это. "85-лѣтній Карлейль пережилъ себя" -- говоритъ г-жа О. К. Онъ замѣчалъ надъ собою весь процессъ разрушенія и нетерпѣливо жаждалъ смерти. "Прошлою весною г-жа О. К. уѣзжала изъ Лондона въ Россію. Карлейль, съ вѣрнымъ другомъ своимъ Джемсомъ Фрудомъ, пріѣхалъ къ ней... Разговоръ преимущественно касался ея отъѣзда, возвращенія, и только что вышедшей въ то время ея книги: "Россія и Англія". Карлейль настаивалъ на необходимости сообщать какъ можно болѣе свѣдѣній о Россіи.
-- Англія очень невѣжественна насчетъ васъ, заключилъ онъ.
Прощаясь, г-жа О. К. сказала ему "до свиданія".
-- О, нѣтъ, воскликнулъ онъ, какъ то испуганно. О, нѣтъ, повторилъ онъ, желайте мнѣ поскорѣй смерти. Мнѣ давно пора, давно! Неужели придется еще помучиться нѣсколько мѣсяцевъ? Это выше силъ.
Г-жа О. К. замѣтила ему, что друзьямъ его больно слышать такія слова:
-- Вы намъ дороги, намъ нужны ваши совѣты, ваши указанія; смерть ни отъ кого не уйдетъ, утѣшала она. Но Карлейль какъ будто считалъ себя забытымъ на землѣ...
Само собою разумѣется, видя свое вліяніе отжившимъ, Карлейль въ правѣ былъ утѣшать себя, что онъ служилъ уже переходомъ между прошлымъ и настоящимъ. А къ этому, конечно, сводится роль всѣхъ системъ; въ этомъ заключается лучшая слава, на какую только можетъ претендовать мыслитель на этомъ свѣтѣ...