Отречение от звания профессора живописи
Не осталась равнодушной к выставке и Академия Художеств, которая решила дать Верещагину звание профессора. В.В. Верещагин был уже в Бомбее, когда получил уведомление от В.В. Стасова о чести, оказанной ему Академией, и немедленно же отправил в редакцию "Голоса" буквально следующее письмо: "Известясь о том, что Императорская Академии Художеств произвела меня в профессора, я, считая все чины и отличия в искусстве, безусловно, вредными, начисто отказываюсь от этого звания. В. Верещагин. Бомбей, 1-13 Августа". Позже, вспоминая об этом, Верещагин нисколько не сожалел о своем поступке. "Считаю, что я очень хорошо сделал", говорит он, "отказавшись от чина профессорства. Чины, по моему мнению, язва, ржавчина нашего организма. Они присосались и к художникам. Тайный советник такой-то, действительный статский - другой - смешны, мелки и глупы. Молодое поколение должно было видеть, что есть думающие иначе обо всех этих "отличиях"... Искусство должно быть свободно от такого вредного вздора. Может быть, я мог выразиться мягче - с этим не спорю"...
Как бы то не было, но письмо было напечатано в 252-м No "Голоса" в 1874 году и вызвало ужасную бурю. "Беспримерное дело совершается на Руси", писал в "Соврем. Извест." (No233) какой-то Урусов: "Отказываться от почетнейшего звания, подносимого императорской Академией Художеств! Мы в затруднении, плакать нам, или смеяться при виде такого явления, необычайного у нас и редкого в целом свете". Академик Тютрюмов напечатал в "Русском Мире" (No262) статью под заглавием: "Несколько слов касательно отречения г. Верещагина от звания профессора живописи". Назвав нисколько раз Верещагина азиатом, - "из русского преобразившимся душой и телом в один из тех типов, которые он набросал (!) в своих картинках" (!), Тютрюмов каким-то непонятным образом сделал из письма Верещагина вывод, что "такому художнику, как он, всякие почетные титулы вредны, а полезны только деньги, деньги и деньги, которые он и сумел ловко выручить". Не ограничиваясь такой передержкой, Тютрюмов рассказал, что огненное освещение некоторых зал выставки было устроено для того, чтобы "скрыть недостатки письма многих картин", что вообще все картины писаны не самим Верещагиным, а "компанейским способом", в Мюнхене, что одному человеку не под силу в 4-5 лет написать такую массу картин, и поэтому-то Верещагину, "давшему только свою фирму, совестно было принять профессорство". Любопытно, что и в Академии нашелся господин (покойный Ф.И. Иордан), который читал статью в рукописи, а затем, когда она была напечатана, читал ее всем профессорам, предлагал даже прочесть в Совете Академии, как нечто такое, с чем Совет должен согласиться и даже одобрить[1] [1 И. Крамской. Спб. 1888 г., стр. 235. Здесь же, в приложении, напечатан не появившийся в свое время рассказ Крамского: "Вечер между художниками", характеризующий общее настроение художников по поводу этого инцидента. Стр. 589].
Возмущенные выходкой Тютрюмова, бар. М.П. Клодт, М.К. Клодт, В. Якоби, П. Шишкин, П. Крамской, П. Чистяков, Н. Ге, А. Попов, Г. Мясоедов, П. Забелло и К. Гун написали коллективное заявление от товарищества передвижных выставок и напечатали его в газете "Голоси" (No275). "Никогда в печати", говорилось в этом заявлении, "не появлялось более возмутительного обвинения, направленного против художника. Тем не менее, мы, пишущие эти строки, не сочли бы себя в праве возражать академику Тютрюмову, если бы он говорил от своего лица, а не от лица художников вообще. Подобное обобщение его мнения с мнением всех художников обязывает нас заявить публично, что мнения г. Тютрюмова нами совершенно чужды. Мы не делим ни его разочарований, ни подозрний, ни его критических взглядов и смеем думать, что Верещагин с честью может оставаться в семье русских художников, что бы не думал о нем г. Тютрюмов"2 [2 Заявление это, в его первоначальной, более пространной и резкой форме, напечатано в приложении к книге: "И. Крамской", стр. 730-731]. Уполномоченный Верещагиным, В.В. Стасов потребовал (в "С.-Петербургских Ведомостях", No269) от Тютрюмова фактов, на основании которых он сделал свое заявление, и получили самый уклончивый ответ. Кроме того, тот же В. Стасов, по совету известного баталиста, проф. А. Коцебу, возмущенного этой теорией, обратился к Мюнхенскому обществу художников с просьбой произвести формальное художественное следствие о работах Верещагина за время его пребывании в Мюнхене, т.е. с 1871 г. по 1873 год. По этому поводу "Мюнхенское художественное товарищество", состоявшее из 600 приблизительно художников, прислало официальное письмо от 18-30 декабря 1874 г., где говорилось, что общество это произвело тщательнейшее расследование по этому предмету, созывало в общее собрание всех своих членов, расспрашивало прежнюю прислугу Верещагина, но никакие расспросы и справки не подтвердили слов академика Тютрюмова. "Как в их общем собрании, так и вне его", говорилось в письме, "во всех художественные кружках, факт оклеветания такого высокого художника, как Верещагин вызвал глубочайшее негодование, и что, без единого исключения, все многочисленные художники, знающие произведения Верещагина по фотографиями, выразили самую твердую уверенность, что высокая оригинальность этих созданий на сюжеты из ташкентской войны, решительно исключает участие всякой другой руки, кроме руки самого мастера". Заявление это, подписанное председателем, секрётарем и членами Товарищества мюнхенского общества, было напечатано В. Стасовыми в No325 "С.-Петербургских Ведомостей:) и убедило всех, насколько нелеп был пасквиль академика Тютрюмова.
XIV.
Мытарства туркестанских картин в Москве
В Москве, куда П.М. Третьяков перевез купленную коллекцию, отнеслись к картинам очень странно. Один корреспондент "Московских Ведомостей" сообщил своим читателям, что картины Верещагина "более похожи на раскрашенные иллюстрации к книге о Туркестане, чем на художественные в полном смысле произведения", упрекал художника в недостатке патриотизма и поэзии, а другой корреспондент той же газеты находил его "русским по преимуществу", говорил, что Верещагин в нашей живописи - то же, что наша литература имеет в лице автора "Казаков" и "Войны и Мира..." В общем, картины Верещагина встречены были в Москве довольно равнодушно и в некоторых случаях даже враждебно[1][1 Ср. "Современные Известия", 1874 г. 28 окт. Статья В. Брызгалова]. К числу людей, "не признавших" Верещагина, примкнул в конце 1874 года, между прочим, и Перов.
Любопытно, что в начале 1874 года тот же Перов глубоко возмущался равнодушием, оказанным москвичами картинам Верещагина. Письмо, написанное им по этому поводу к В. Стасову, дышащее негодованием, любопытно в том отношении, что рассказывает о тех мытарствах, которые испытали картины Верещагина в Москве. "Извините", писал он Стасову 27 апреля 1874 года, "что я так долго не отвечал на ваше письмо: но причина тому была немаловажная, которую я и постараюсь изложить вам здесь. П.М. Третьяков, купив коллекцию картин Верещагина, предложил ее в подарок училищу (живописи, ваяния и зодчества), но с условием, чтобы училище сделало пристройку с верхним освещением, где бы и могла помещаться вся коллекция картин, и дал свободу сделать это через год и даже через два, а покуда картины могут поместиться в училище на стенах, и, назначивший известную плату, открыть вход для публики: таким образом, даже еще кое-что приобретется для постройки галереи. Что же, вы думаете, сделали члены совета, т. е. начальствующие лица училища? Конечно, обрадовались, пришли в восторг, благодарили Третьякова? Ничуть не бывало. Они как будто огорчились. Никто не выразить никакого участия к этому делу, и начали толковать, что у них нет таких денег (по смете оказалось, что для этого нужно 15,000). Думали-гадали, где достать эти деньги, и не нашли и почти-что отказались от этого подарка, даже и не послали поблагодарить Третьякова, а назначили другой совет, куда был приглашен и Третьяков, вероятно, с тою целью, что так как он уже истратить 92,000, то не пожертвует ли он и 15,000 на постройку. Нужно вам сказать, что в совете сидели ***, ***, *** и ***, у каждого есть не один миллион, а несколько. Так кончился первый совет. Инспектор, видя всю эту неловкость, вызвался поехать к Третьякову и поблагодарить его. Тогда ему сказали, чтобы он поблагодарил и от них. На второй совет Третьяков не приехал, а прислал письмо, что он свою коллекцию более не дарит училищу. Вы думаете, Влад. Вас, произошел шум, высказано было сожаление, желание возвратить потерянное? - Ничуть ни бывало, все как будто обрадовались: - "ну и пусть так будет!", и тут же, как бы издеваясь над Третьяковым и полезным делом, начали рассуждать о том, что нужно заложить училище за 200,000 р. и выстроить доходный дом. Теперь все это кончено. Что будет? Где будет помещаться коллекция Верещагина - неизвестно... Мое мнение таково, что искусство - совершенно лишнее украшение для матушки России, а, может, еще и не пришло то время, когда мода на искусство выразится сильнее, а потому и любовь к нему будет заметнее."
Великодушный даритель, П.М. Третьяков, принужден был взять свой великолепный дар назад. Он предложил Верещагинскую коллекцию Московскому обществу любителей художества, но оно тоже отказалось, ссылаясь на недостаток места. Тогда П. М. Третьяков выстроил новые залы при своей прежней галерее и взял коллекцию к себе назад, все-таки предназначая ее русскому народу.