Л ю с ь к а. Ах вот что! Ну, терпение мое кончилось! Выпила я свою константинопольскую чашу, довольно! (Берет в галерее шляпу, какой-то сверток, выходит.) Ну-с, Григорий Лукьянович, желаю вам всего хорошего. Совместная наша жизнь кончена. У Люськи есть знакомства в восточном экспрессе, и Люська была дурой, что сидела здесь полгода! Прощайте!
Ч а р н о т а. Куда ты?
Л ю с ь к а. В Париж! В Париж! Прощайте! (Исчезает в переулке.)
Чарнота и Голубков сидят на краю водоема и молчат. М а л ь ч и ш к а-т у р о к ведет кого-то, манит, говорит: «Здесь, здесь!»
За мальчишкой идет Хлудов в штатском. Постарел и поседел.
Ч а р н о т а. Вот и Роман. И он появился. Ты что смотришь, что газырей нет? Я тоже, как и ты, человек вольный.
Х л у д о в. Да, уж вижу. Ну, здравствуй, Григорий Лукьянович. Да вот так все и ходим один по следам другого. (Указывая на Голубкова.) То я его лечил, а теперь он носится с мыслью меня вылечить. Между делом на шарманке играет. (Голубкову.) Ну что, и тут безрезультатно?
Г о л у б к о в. Нет, нашел. Только ты меня ни о чем не спрашивай. Не спрашивай ни о чем.
Х л у д о в. Я тебя не спрашиваю. Это дело твое. Мне важно только – нашел?
Г о л у б к о в. Хлудов! Я попрошу тебя только об одном, и ты один это можешь сделать. Догони ее, она ушла от меня, задержи ее, побереги, чтобы она не ушла на панель.