Всклокоченная голова судьи выглянула в окно, полицейский подбежал, что-то шепнул и скрылся.
Застегивая верхнее платье, судья открыл калитку и, влекомый своими псами, побежал к городничему.
А на углу, там, где продаются пирожки, бежавший Бобчинский столкнулся с Добчинским.
За дальностью расстояния не слышно, что говорит Бобчинский, но, судя по его жестам, которые рождались, вскидывались, друг друга перегоняли, можно были догадаться, ради чего на этом свете живет Петр Иванович Бобчинский, а судя по огорченному лицу Петра Ивановича Добчинского, можно было понять, как он, Добчинский, завидует ему, Бобчинскому.
Мимо них пробежал запыхавшийся полицейский Держиморда, глазом наметил бабу, торгующую пирожками. Баба сидела, держа между ног ведро, покрытое промасленным одеялом, без которого пирожки могут остынуть, и зазывала покупателей.
Держиморда добежал до торговки, с маху сунул свою жадную лапу под одеяло, отчего баба взвизгнула, ухватила охальную руку полицейского, точно ее собирались обесчестить.
Но строгость голодных глаз Держиморды отрезвила торговку, и щедрая рука полицейского вынула из-под одеяла пирожков сколько могла, а могла она, надо признаться, много.
НДП. Перепуганные известием о ревизоре, чиновники сбежались к городничему.
Городничий стоял, словно соляной столб, у себя в гостиной, а вокруг него шло коловращение чиновников.
- Инкогнито проклятое, - вскипел городничий, и коловращение разом остановилось. В эту минуту городничий ненавидел их всех. В каждом видел своего личного врага и находил удовольствие в том, чтобы попугать чиновников, что придавало ему самому больше храбрости.